Чужой суд - Александр Фрост

Уборщица Тоня нашла его в двадцать минут восьмого утра, второго сентября, и в этот раз позвонила сама, потому что за год выучила номер.

— Тут Никодимыч, — сказала она. — В сторожке.

Астахов приехал в семь пятьдесят.

Он шёл через пустой рынок — ряды были ещё закрыты, брезент на палатках отсырел за ночь, и в проходах пахло мокрым картоном и вчерашней рыбой, — и всю дорогу до сторожки он знал, что увидит, и всё равно не был готов.

Сторожка была два на три: лавка, продавленный диван, электроплитка, чайник, который грелся круглосуточно с восемьдесят третьего года. Календарь за прошлый год. Вырезанная из журнала фотография речного берега.

Никодимов Пётр Никодимович лежал у дивана, лицом к двери.

Гринько приехал через двадцать минут.

— Мужчина, шестьдесят два года по документам, — сказал он и остановился. — Астахов, что вы на меня так смотрите?

— Ничего.

— Вы на меня смотрите, как будто я сейчас скажу глупость.

— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Работайте.

Гринько работал сорок минут, дольше обычного, и, поднявшись, долго протирал очки.

— Один удар, — сказал он. — Затылочная область. Тупой твёрдый предмет.

Астахов молчал.

— Я знаю, что вы сейчас думаете, — сказал эксперт. — Вы думаете про май, про сквер у вокзала и про старика из Волоцка.

— Думаю.

— Не думайте, — сказал Гринько. — Тут другое. Там был один удар и всё. Здесь их было три.

— Три?

— Три, — сказал Гринько. — Один в затылок, ещё два — после. И вот эти два, Астахов, нанесены человеком, который бил уже лежащего и торопился.

— Со злости?

— Со страху, — сказал эксперт. — Со злости бьют иначе. Я за тридцать два года эту разницу выучил лучше, чем хотел бы.

Лида Ковач работала в сторожке до полудня и вышла с двумя пакетами и с очень плохим лицом.

— Миш, у меня всё непонятно, — сказала она.

— Говори.

— Смотри. Дверь не взломана, замок исправен, ключ в замке изнутри. То есть он открыл сам или ему открыли.

— Что взято?

— Вот. — Лида показала на дверь сторожки. — Тут стоял железный ящик, я по следам вижу. Пустой сейчас.

— Что в нём было?

— Спроси на рынке, — сказала она. — По пыли — что-то тяжёлое, стояло годами.

Астахов спросил.

Ящик знали все.

— Так это ж касса вечерняя, — сказал первый же продавец из овощного ряда, дядька лет пятидесяти. — Никодимыч выручку принимал.

— Какую выручку?

— Ну нашу. — Продавец пожал плечами. — У нас же как: рынок закрывается в шесть, инкассация в семь, а кто до семи не успел — тому куда? В сумку и домой через весь город? Мы Никодимычу оставляли, он в ящик клал, а утром отдавал.

— Сколько там бывало?

— По-разному. Тысяч сто, сто пятьдесят. Перед праздниками — до трёхсот.

Астахов записал.

— И это все знали?

— Да все, — сказал продавец. — Двадцать лет так.

Он вдруг понял, что сказал, и лицо у него изменилось.

— Так вы что, думаете, из наших кто? — сказал он. — Не, начальник. Не может быть. Никодимыча тут все... — Он не нашёл слова. — Он тут всегда был.

К вечеру у Астахова была версия, которую он мог написать на бумаге, и это было хуже всего.

— Ограбление, — сказал он Шмелёву. — Ящик с выручкой, около двухсот тысяч по прикидкам продавцов. Человек пришёл после закрытия, сторож ему открыл.

— Значит, знакомый.

— Значит, знакомый, — сказал Астахов. — Или в форме. Или под предлогом.

— И три удара со страху.

— И три удара со страху.

Шмелёв смотрел на него.

— Мишань, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу, а ты не заводись. Ты этого деда знал.

— Знал.

— Ты к нему ездил год.

— Ездил.

— Хочешь, я возьму дело? — сказал Шмелёв. — Я серьёзно. Я его тоже видел, мне тоже неприятно, но у меня с ним не было разговоров по два часа.

Астахов покачал головой.

— Не возьмёшь.

— Мишань.

— Костя, — сказал Астахов. — Я его в мае предупреждал, что за ним ходят с вопросами. Он сказал: мне семьдесят лет в этом городе, куда я поеду.

Он взял куртку.

— Я его не уберёг второй раз, — сказал он. — В прошлом августе они уехали все, кроме него. А он остался, потому что я его не заставил.

— Это не твоя работа — заставлять.

— Уже моя, — сказал Астахов.

Литвин позвонил сам, на второй день.

— Товарищ майор. Я прочитал в «Вестнике». Про рынок.

— Читали.

— Я его знал, — сказал дворник. — Я к нему за черенками ходил после того, как Аркадия Матвеевича не стало. Он мне продавал по себестоимости и ругался, что я плохо метлу вяжу.

Он помолчал.

— Я его не слышал, — сказал он.

— Гордей Никитич...

— Нет, вы послушайте, — сказал Литвин. — Я вам не про него. Я вам про то, чего я не слышал вокруг.

Астахов подождал.

— Я на рынке был двадцать девятого августа, — сказал дворник. — За четыре дня. Я там полтора часа ходил: черенки, перчатки, шланг смотрел.

— И?

— И ни от кого не тянуло, — сказал Литвин. — Ни от кого, товарищ майор. Ни закипающего, ни поднимающегося. Я там полтора часа среди трёхсот человек — и ровно.

Астахов сел прямо.

— Вы уверены?

— Я в этом единственно и уверен за всю жизнь, — сказал Литвин. — Я в людях путаюсь, а в этом нет.

— Значит, тот, кто убил, за четыре дня ещё не решил.

— Значит, он вообще не решал, — сказал дворник. — Товарищ майор, я вам объясню, а вы уж как хотите. Когда человек к чему-то идёт — оно поднимается неделями. Я это ловил и за две недели, и за месяц. А когда человек не шёл, а его вынесло — я не ловлю ничего.

— То есть вы говорите, что это было не задумано.

— Я