Чужой суд - Александр Фрост

— А если не найдёте? — спросил Ефим Кузьмич.

— Тогда сядем и я скажу, что не нашёл.

Слесарь усмехнулся впервые за вечер.

— Ваш дед так же говорил, — сказал он.

— Вы его знали?

— Я его сорок лет на перроне встречал, — сказал Ефим Кузьмич. — Он в Волоцк ездил раз в год. Всегда с одной сумкой и всегда возвращался тем же вечером.

Он надел фуражку.

— Месяц, — сказал он. — Хорошо. Только вы, товарищ майор, имейте в виду: нас не трое.

— А сколько?

— В этом городе — семь, — сказал Ефим Кузьмич. — Было восемь.

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Поговорим?

Они сидели в машине у отдела, в конце сентября, и Шмелёв не заводил двигатель, что означало разговор.

— Говори.

— Я про баню.

Астахов повернул голову.

— Ты про какую баню?

— Про ту, в которой ты в четверг вечером был два часа, — сказал Шмелёв. — И где, кроме тебя, было ещё трое, и один из них — тот слесарь с вокзала, которого ты просил Кожухаря не вызывать.

— Ты за мной ездил?

— Я тебя подвозил в ту сторону и заметил машину, — сказал Шмелёв. — Мишань, я двенадцать лет в розыске, я замечаю. Я не следил.

Он посмотрел в лобовое.

— Я знаю, что мы договорились, — сказал он. — В августе прошлого года, в палате. Я сказал: не называй вслух, я работаю дальше. Я слово держал год и два месяца.

— Держал.

— Так вот, — сказал Шмелёв. — Я не про то, кто они. Я про тебя.

Он повернулся.

— Ты к ним ездишь как на планёрку, — сказал он. — Ты им докладываешь. Ты у них месяц просил, я по лицу твоему видел, когда ты оттуда приехал.

— Просил.

— Мишань. — Шмелёв сказал это очень спокойно. — Ты у кого на службе?

Астахов долго молчал.

— В управлении уголовного розыска УВД по городу Северодольску, — сказал он.

— Это ты сейчас формулировку прочитал, — сказал Шмелёв. — А я спрашиваю по-человечески.

— Я знаю, что ты спрашиваешь.

— И?

— И у меня нет ответа, Костя, — сказал Астахов. — Мне его в четверг задали те же самые слова, и я так же не ответил.

Шмелёв кивнул, как будто именно это и ожидал услышать.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я тебе скажу, что я про это думаю, а ты не перебивай.

— Говори.

— Я думаю, что ты один, — сказал Шмелёв. — Не в смысле «бедный ты». В смысле — у тебя нет над тобой никого.

Он потёр колено.

— У меня есть ты, — сказал он. — У тебя был Гурьев. У Гурьева был кто-то в главке, и так далее до самого верха, и в этом, Мишань, весь смысл конторы: наверху всегда кто-то есть.

— И?

— А у тебя в той части — никого, — сказал Шмелёв. — Твой дед умер. Родов было четыре, осталось два, и второй, судя по всему, тоже кончился в мае на вокзале. Книга есть, а над книгой никого.

Он выдержал паузу.

— И вот это, — сказал он, — меня пугает гораздо больше, чем всё, чего я не видел в том переходе.

Письмо от Кислицына пришло в октябре.

Тот же почерк, другой штемпель — третий по счёту за два года.

«Майор.

Мне сообщили про Петра. Я его знал сорок лет. Он мне в восемьдесят девятом первый сказал, что ко мне подходил человек в пальто, — я тогда никому не рассказывал, а он сам догадался.

Пишу коротко, у меня смена.

Первое. Не вините себя. Я знаю, что вы вините. Пётр остался в городе не потому, что вы его не уговорили, а потому, что он выбрал. Мы, тихие, выбираем редко, и когда выбираем, это надо уважать.

Второе, и оно важнее.

Вы, наверное, уже заметили, что нас стало меньше. Скажу цифрой: когда я приехал в Северодольск в шестьдесят восьмом году, нас тут было двадцать три. Когда я уезжал позапрошлым сентябрём — восемь. Сейчас, я думаю, семь.

Это не убийства, майор. Убили за все годы четверых. Остальные просто ушли: уехали, растворились, кончились сами.

Я к чему.

Нас становится меньше, и вас, работающих, тоже становится меньше, и я думал об этом всю осень и, кажется, понял одну вещь, которую вам стоит знать.

Мы держимся друг за друга.

Пока в городе есть тот, кто ведёт книгу, нам есть где быть. Не потому, что он нас защищает — ваш дед никого не защищал, он записывал. А потому, что там, где кто-то ведёт учёт, есть порядок, а где есть порядок, там можно жить тихо.

Уберите книгу — и мы разбредёмся и через два поколения кончимся.

И наоборот: уберите нас — и книга станет пустой тетрадкой, и ваши внуки будут думать, что прадед был сумасшедший.

Так что вы теперь не только за себя, майор. Извините, что я вам это пишу. Я знаю, что это тяжёлая вещь для человека, у которого и так две работы.

А. М.»

Клименко Артур Богданович вызвал Астахова на второй неделе сентября.

Ему было сорок два, он был подтянутый, в отглаженной рубашке, и в кабинете, где девятнадцать лет сидел Гурьев, теперь стояли два монитора и не было ни одного лишнего предмета.

— Садитесь, Михаил Сергеевич. — Он развернул к нему экран. — Я третью неделю читаю ваши дела.

— И?

— И у меня к вам предложение, — сказал Клименко. — Но сначала цифры.

Он вывел таблицу.

— За два года — четырнадцать дел, из них одиннадцать по тяжким и особо тяжким. Все раскрыты. Средний срок до установления лица — девятнадцать суток при норме сорок пять. Ни одного возврата на дополнительное расследование.

— Мне повезло с напарником и с экспертом.

— Не только, — сказал Клименко. — Я не подхалимничаю, майор, я показываю, что читал внимательно.

Он свернул таблицу.

— Теперь предложение. Я хочу, чтобы вы в октябре провели занятие для отдела. Два часа. Тема — работа с оперативными источниками.

Астахов молчал ровно секунду.

— Я плохой лектор.

— Я не прошу лекцию, — сказал Клименко. — Я прошу разбор. Возьмите три