Чужой суд - Александр Фрост

Он снял очки.

— Астахов, я вам это не как загадку принёс. Я вам это принёс, чтобы вы знали, что оно измеряется.

— То есть?

— То есть я тридцать два года пишу «установлено», — сказал Гринько. — И вот эта строчка — установлена. Я её могу защитить перед любой комиссией. Она ничего не объясняет, но она есть.

Он положил папку в свою коробку — пятую по счёту, заведённую в мае.

— Знаете, что я в этом году сделал? — сказал он. — Я в июне съездил в областной архив и поднял свои же заключения за восемьдесят седьмой и девяносто девятый. Помните, я вам про них говорил?

— Помню.

— Так вот, — сказал Гринько. — По обоим стоит то же самое. «Биологический возраст около пятидесяти». А документам одному было сорок два, другому шестьдесят восемь.

Он закрыл коробку.

— Я тридцать восемь лет складываю в ящик одну и ту же строчку, — сказал он. — И только в этом году её увидел.

Симоненко позвонила в четверг вечером.

— Товарищ майор, — сказала она. — Вы бы приехали.

— Что случилось?

— Приехали бы, — повторила банщица. — Не по телефону.

Он приехал в девять, после закрытия.

В предбаннике горел свет, и на лавках сидели трое.

Симоненко — в халате, руки на коленях. Ефим Кузьмич, слесарь по осмотру пути, в спецовке, с фуражкой на колене. И третий — мужчина лет пятидесяти, которого Астахов не знал: сухой, темноволосый, в чистой рабочей куртке, с руками, лежащими на столе неподвижно, как лежат руки у людей, привыкших не жестикулировать.

— Юрий Данилович, — сказал он, не вставая. — Стельмах. Дворник с Полевой.

— Я вас искал в прошлом августе.

— Я знаю, — сказал Стельмах. — Я тогда сказал, что до весны досижу, а весной уеду. Не уехал.

Астахов сел.

— Слушаю.

Первым заговорил Ефим Кузьмич.

— Петра убили, — сказал он.

— Убили.

— Мы хотим знать кто.

— Я тоже, — сказал Астахов. — Я поэтому и работаю.

— Мы знаем кто, — сказал Ефим Кузьмич.

В предбаннике было жарко, пахло берёзой, и на плитке грелся чайник.

— Говорите.

— Гурин, — сказал слесарь. — Из палатки напротив. Он год сидел и записывал, кто к Петру ходит. Он ей отдавал тетради.

— Кому?

— Той, что в очках, — сказал Ефим Кузьмич. — Которая на моём вокзале в мае ничего не потеряла.

Астахов положил руки на колени.

— Ефим Кузьмич, — сказал он. — Гурин не убивал.

— Он привёл.

— Он не приводил. Он записывал.

— Это одно и то же, — сказал слесарь.

— Нет, — сказал Астахов.

Стельмах поднял голову.

— Товарищ майор, — сказал он. — Вы нас не поняли. Мы к вам не жаловаться пришли.

— А зачем?

— Мы пришли сказать, что решили, — сказал Стельмах.

В предбаннике стало очень тихо.

— И что вы решили? — спросил Астахов.

— Что он виноват, — сказал дворник. — И что с ним надо по-нашему.

Астахов долго молчал.

— Юрий Данилович, — сказал он наконец. — Сколько вам лет?

— Много.

— А по-нашему — это как?

Стельмах не отвёл глаз.

— По-разному бывало, — сказал он. — Я за свою жизнь трижды видел. Один раз в тридцать восьмом, один в шестьдесят первом и один в девяносто четвёртом, в Волоцке.

— И чем кончалось?

— Всегда одинаково, — сказал Стельмах. — Виноватого не становилось.

Астахов посмотрел на них по очереди: на банщицу, которая была человеком и сидела здесь потому, что баня была нейтральным местом; на слесаря, который жил потерянным сто двадцать восемь лет; на дворника, который помнил тридцать восьмой год.

— Нет, — сказал он.

— Что «нет»? — спросил Ефим Кузьмич.

— Не будет по-вашему, — сказал Астахов.

— А по-чьему будет?

— По-моему, — сказал Астахов.

Он говорил минут двадцать, и это был самый странный разговор в его жизни, потому что говорил он вещи, которые тысячу раз говорил на допросах, — и никогда не тем, кому говорил сейчас.

Он сказал, что Гурин — наёмный продавец, который полгода получал сорок тысяч за то, что писал в тетрадку время и приметы, и что он не знал, кому и зачем.

Он сказал, что за это ему полагается, но полагается не смерть.

Он сказал, что Никодимова убили тремя ударами, из которых два нанесены со страху уже лежащему, и что так не бьёт человек, который пришёл убивать, — так бьёт человек, который пришёл за другим и испугался.

Он сказал, что из сторожки пропал железный ящик с деньгами.

— Деньги, — сказал Ефим Кузьмич с отвращением.

— Деньги, — сказал Астахов. — Двести тысяч рублей.

— Пётр семьдесят лет прожил, — сказал слесарь. — А вы говорите, за двести тысяч.

— Я это не говорю, — сказал Астахов. — Я это знаю. И это самое поганое во всей истории.

Стельмах постучал пальцем по столу.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Тогда объясните нам одну вещь, товарищ майор, а мы послушаем. Если за деньги — то почему в тот же месяц, когда за ним год смотрели из палатки?

Астахов молчал.

Это был правильный вопрос, и он задавал его себе четвёртые сутки.

— Не знаю, — сказал он.

— Вот, — сказал Стельмах. — А мы знаем.

— Вы не знаете, — сказал Астахов. — Вы догадываетесь, и ваша догадка удобная. Вам за неё нужен один человек, до которого легко дойти, потому что он стоит в палатке напротив.

Он встал.

— Я вам вот что скажу, — проговорил он. — Мой род девятьсот лет писал внизу страницы одно слово из трёх. И девятьсот лет спорил, какое. И знаете, чему я за два года научился?

— Чему?

— Тому, что «виноват» — это не догадка, — сказал Астахов. — Это работа. Долгая, скучная и на бумаге.

Симоненко налила ему чаю, хотя он не просил.

— Дайте мне месяц, — сказал Астахов. — Я найду, кто убил Петра Никодимовича. И тогда мы сядем