Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Поветский понял меня правильно и повернулся к Асе.

— Так вы говорите, Новоград? Это которые чтения были, осенние, в собрании на Гончарной?

— Осенние. — Ася сцепила пальцы перед собой. — Вы читали главу из «Северного сада», ту, где Вера сжигает письма, а потом достает из огня одно. Я все ваши книги читала по два раза.

— Все? Их полсотни, голубушка!

— Все. — Ася выпрямилась, как на экзамене. — Я в Новограде жила трудно, но ваши книги покупала почти в день выхода, у меня с лоточником уговор был, он мне откладывал.

— Вот это, — сказал Поветский совершенно серьезно, — лучшее, что я слышал о своей работе за последние годы. Включая рецензии, за которые издатель платит деньги. Как прикажете величать такого читателя?

— Ася.

— Ефросинья, — поправил Асю Сема, уже начиная немного паниковать.

— Ася работает у меня, — вставил я, не собираясь помогать Семе ни в малости. — По колдовской части и по торговой.

— Час от часу не легче. — Поветский прижал ладонь к сердцу. — Колдунья, читающая романы о любви. Невероятно интересно! Может быть мне следующий роман написать про любовь колдуньи? Это явно будет что-то новое.

— Я их еще и вслух читала, — сообщила Ася. — Себе. Шепотом, по ночам, чтобы снизу не слышали: комната у меня была прямо над трактирным залом. Ваши диалоги вслух лучше, чем про себя.

— Я их так и пишу, знаете? — подтвердил Поветский, и на этот раз удовольствие в его лице было уже совсем не витринное. — Каждую реплику проговариваю, прежде чем записать. Соседи мои уверены, что я держу дома гостей.

При словах про комнату над трактирным залом Сема аж вздрогнул. Выходило, что, пока он страдал от неразделенной любви, эта самая любовь вслух зачитывалась чужими романами. Из полотенца в его руке на пол капнула выжатая его стальной хваткой капелька воды.

— Голодная, значит, сидела, — сказал он негромко. — Из-за книжек.

— Не из-за книжек, а с книжками, — отрезала Ася, не оборачиваясь. — Голодной я бы и без них сидела. А с ними хоть не скучно было.

— Устами читателя, — вставил Поветский, — глаголет истина, которой не выучишься ни на каких курсах словесности.

— Вот вы опять, — Сема развернулся к нему. — Красиво говорите.

— Профессиональное увечье. Прикажете говорить некрасиво?

— Прикажу говорить попроще.

— Извольте попроще: ваша коллега разбирается в литературе лучше половины столичных критиков, а вы, молодой человек, сегодня чем-то очень недовольны.

— Ничем я не недоволен.

— Стало быть, мне показалось.

— Стало быть, показалось.

— Ну, знаете, я близорук, — легко согласился Поветский. — Возраст.

Сема открыл рот, поискал, к чему бы тут прицепиться, не нашел и закрыл. Придраться к человеку, который сам на себя наговаривает, было решительно невозможно, и это открытие далось парню тяжело.

Он засопел, отошел на шаг к прилавку, стер полотенцем невидимую пыль. Хоня отодвинулся от его локтя на пол-лапы и продолжил наблюдение.

[А девочка ведь так ничего и не видит, милый. Смотрит на своего писателя, как на книжную полку, которая заговорила человеческим голосом. Ни один живой мужчина ее сейчас не интересует.]

Одергивать Асю я не собирался. То, что Семе было не слишком приятно, было, конечно, не прямо здорово. Но она имела полное право насладиться общением с кумиром, тем более что я прекрасно понимал еще и то, что ее чувства к Поветскому были максимально далеки от того, что она испытывала к Семе.

Поветский тем временем снова, уже второй раз за разговор, скользнул по мне взглядом, проверяя, не пора ли сворачивать представление. Я чуть заметно качнул головой: рано.

Ася между тем добралась в расспросах до теперешних времен.

— А какие ваши пьесы ставят прямо сейчас? — спросила она.

— «Круги на воде», всю осень шли с аншлагом, на зиму продлили.

— И вы для театра сами пишете? Без переделщиков?

— Сам, до последней реплики. Переделщика я бы пережил, а вот он меня едва ли.

— А книга? Новая когда?

— Пишется. — Поветский отвечал охотно и щедро, с рассчитанной откровенностью человека публичного: вроде и по секрету, а вроде и на любых чтениях можно повторить. — Скажу одно: зимы в ней будет много.

— Зима, — тут же уцепился Сема, найдя, за что зацепиться. — Чего же про нее писать. Холодно, вот и вся зима.

— Помилуйте. Зима сближает людей надежнее любого лета. Мороз за окном, тепло в доме, долгие вечера. Двое, которым некуда торопиться.

— У нас зимой работы больше, чем летом, — сообщил Сема. — Некогда сближаться.

— Сочувствую вам совершенно искренне.

— Не надо мне сочувствовать.

— Как скажете. Возьму сочувствие назад.

Сема набрал воздуху для ответа, подержал его и выпустил без единого слова. Он, кажется, начал понимать, что воюет с человеком, который сдает ему козыри из вежливости. Он оглядел зал, гостя и Асю, так и стоявшую вполоборота к писателю, и пошел с последней карты, самой простой.

— Ась. Ты бы наверх шла. Тебе много стоять нельзя, сама говорила.

— Я не стою, я разговариваю, — ответила она Семе.

— Разговариваешь стоя.

— Сема. — Ася наконец обернулась к нему, и в голосе у нее прорезалось знакомое раздражение. — Я две недели лежала. Я насмотрелась на потолок на десять лет вперед. Дай мне поговорить с человеком.

Сема посмотрел на нее, потом на человека. Тот стоял, разведя руки, всем видом показывая, что он тут ни при чем и вообще зашел починить прибор.

— Тогда я подсоблю со сборами, — сказал Сема тоном глубоко оскорбленного достоинства, подошел, подхватил мой ящик с инструментами и понес к дверям.

Он уже взялся за дверную ручку, когда мне окончательно стало ясно, что отпускать такой день просто так нельзя. Гость откровенно забавлялся, как и я, а парню шла на пользу небольшая встряска, Ася же наслаждалась моментом встречи. Грех было не воспользоваться.

— Одну минуту, — сказал я, ставя саквояж на прилавок. — Родион… простите, не спросил отчества.

— И не спрашивайте. Просто Родион: отчество я лет двадцать как оставил издателю для договоров.

— Родион. Прежде чем ехать, должен вас предупредить: случай у вас может быть не такой простой,