Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Добрый день, девушка, — улыбнулся гость.

— Вы Родион Поветский, — сразу опознала его Ася.

— Виновен. — Гость чуть поклонился, и в лице у него зажглось удовольствие, привычное, хорошо выдержанное. — Узнали?

— Я была на ваших чтениях. В Новограде три года назад. — Ася выкладывала это короткими залпами, как выкладывают козыри в картах. — Я читала все ваши книги. Все до одной. Я ваша поклонница. Огромная.

— Новоград, — повторил он с теплом. — Хорошие были чтения, зал стоя провожал. Приятно встретить преданного читателя.

Я закрыл саквояж и посмотрел на нее внимательнее. Ася стояла к гостю чуть подавшись вперед, прижав руки к бокам, будто забыла, куда их надо девать, и смотрела на него снизу вверх с таким придыханием, с каким при мне не смотрела еще ни на что, включая Сему.

Она почувствовала взгляд и поняла, что я, судя по лицу, не понимаю торжественности момента, и обернулась ко мне.

— Петр. Это же Поветский. Тот самый. Романы его читает пол-империи. Женская половина. И он еще и пьесы для театра пишет, их в столице ставят, — объяснила она.

— Не смущайте вашего мастера, — сказал гость, впрочем, нимало не препятствуя. — Для него я владелец сломанного прибора, и это сейчас самая главная из моих ролей.

Против воли я взглянул на него по-новому. Сорок с лишним лет и выправка гвардейца, а пишет, стало быть, романы о любви. Забавно.

Но тут на голоса вышел Сема. Вышел он, как выходил всегда на незнакомый шум: неторопливо, с полотенцем через плечо, вытирая руки на ходу. Но при виде того, как выглядит Ася, нахмурился, спустился по лестнице, встал рядом, оглядел гостя сверху вниз, что при его росте было для Поветского явно редким моментом, и снова перевел взгляд на Асю. Она в эту секунду как раз рассказывала Поветскому про чтения и глядела на писателя во все глаза.

Сема посмотрел на нее долгих две секунды. Потом полотенце с его плеча перекочевало в кулак.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он у гостя.

[Ой что сейчас будет…]

Тон у вопроса был ровный, но подтекст был очевиден. Я отложил саквояж и приготовился наблюдать.

— Родион Поветский. — Гость повернулся к нему всем корпусом. — Литератор. Пишу романы о любви, если угодно, дамские. Двадцать лет переношу на бумагу сокровенные женские мысли, и смею думать, что за эти годы научился обращаться с ними бережнее многих.

— Мысли, — повторил Сема.

— Всё верно, мысли.

— Женские.

— Преимущественно.

— И вам их, стало быть, доверяют.

— Читательницы пишут, что да. — Поветский наклонил голову, и седина у виска блеснула в свете лампы. — Впрочем, судить об этом лучше не мне, а, скажем, вашей коллеге. Судя по всему, она в предмете разбирается.

Ася закивала так, что у нее размотался хвост.

Вся сцена собралась у самых дверей, где нас застало Асино явление и всякому вошедшему открылась бы картина мирных проводов гостя.

Хоня, дежуривший свой пост на дальнем краю прилавка, повернул голову на шарнирах и уставился на обоих великанов. Он один во всем зале смотрел на происходящее без всякого выражения, и я мимоходом ему позавидовал. Потому что меня распирал искренний восторг.

Они стояли теперь друг против друга, и смотреть на это стоило отдельных денег. Сема был выше и шире в плечах, зато Поветский плотнее и тяжелее, годами наеденной, уверенной тяжестью. Притом он стоял свободно, распустив плечи, убрав руки за спину, без малейшей оглядки на явно с вызовом настроенного Сему и, как и я, явно наслаждаясь ситуацией.

— Романы, значит, пишете, — сказал Сема после паузы. — Любовные.

— Любовные.

— Про любовь то есть.

— Вы удивительно точно ухватили суть жанра, — Поветский даже бровью не повёл.

— И про что там? В романах ваших.

— Про то, ради чего живут. — Поветский сказал это просто, без нажима, и было слышно, что фразу эту он произносит не в первый раз, но верит в нее по-прежнему. — Двое встречаются, теряют друг друга, ищут, находят. Иногда не находят. Прекрасные истории, молодой человек, самые старые на свете: их рассказывали у костров, когда письменности еще не было, и будут рассказывать, когда забудут все остальное.

— Прекрасные, — повторил Сема.

— На том и стою.

— Это которые вы сами и придумываете? — не унимался парень.

— Каюсь, сам.

— Выдумки, стало быть.

— Выдумки, — согласился Поветский с прежней легкостью. — Но вот какая занятная штука: над правдой жизни мои читательницы засыпают на второй странице, а над моими выдумками плачут настоящими слезами. Спрашивается, что из этого правдивее?

Сема наморщил лоб и честно попробовал спрашиваемое на зуб. Вопрос оказался с двойным дном и с одного нажима не кололся, а признавать это не хотелось.

— Мудрено говорите, — сказал он наконец. — И что же. — Сема переступил с ноги на ногу. — Хорошо платят за такое?

— Сема! — сказала Ася.

— А что? Я по-хозяйственному интересуюсь.

— Платят превосходно, — сказал Поветский без тени обиды. — Стыдно признаться, но любовь кормит меня куда сытнее, чем большинство моих собратьев кормит правда жизни. Такой уж товар: нужен всем, а делать умеют немногие.

Разговор шел на двух этажах сразу. На верхнем этаже гость любезно отвечал на вопросы, и придраться было не к чему. На нижнем он ровно, со вкусом, поддевал парня каждой второй фразой, и делал это так чисто, что сам Сема, хотя и чуял подвох, ухватить его не мог, отчего злился еще больше.

Человек, двадцать лет пишущий про любовь, просто не мог не выучиться читать людей, и Сему он сейчас читал, как страницу крупной печати: и ревность его, и то, что вся эта гроза выеденного яйца не стоит.

[Милый, ты только посмотри на них. Два медведя не поделили одну малину, а малина стоит рядом и не знает, что она малина. Я такого представления не видела с прошлого века. Не вздумай их разнимать: никто никого не тронет.]

Разнимать я и не собирался, прекрасно понимая все то же самое. Поветский тем временем коротко глянул на меня, и во взгляде его стоял ясный, почти писаный вопрос: хозяин, ваш человек, мне продолжать или довольно?

Я ответил ему самым нейтральным лицом из своего запаса и не