Три имени - Александр Фрост

— Ничего. Мы уточняем.

— Ну если ничего, то и говорить нечего. — Она сложила руки на груди. — Он у нас двадцать лет. За двадцать лет ни разу не запил, ни разу не нахамил, снег чистит в шесть утра, зимой песком посыпает, хотя песок нам не выдают, он его сам с реки возит. Вы его не трогайте.

— Мы не трогаем.

— Знаю я вас, — сказала Вера Степановна. — В девяносто первом его уже не трогали. Он потом две недели с лицом ходил.

Вторая, из пятого подъезда, сказала:

— Чудной он. Ходит и людям про здоровье говорит. Мне вот сказала: Люся, сходи к врачу. Я говорю: чего это? А он: да просто. Я не пошла, из принципа.

— И как вы?

— Да нормально, — сказала Люся с вызовом. — Вот уже год как нормально.

Третья, из первого, спросила, не насчёт ли контейнера, потому что если насчёт контейнера, то она давно говорила.

Четвёртый, мужчина лет сорока с двумя пакетами, сказал коротко:

— Не лезьте к нему.

— Почему?

— Он мне мать спас, — сказал мужчина и ушёл, не объясняя.

Радченко за час обошёл три подъезда и вернулся с блокнотом.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я так скажу: если мы этого дворника посадим, у нас во дворе будет бунт. Я тут участковый шесть лет, я знаю, о чём говорю. Тут за него старшая по дому пойдёт, а она страшный человек, у неё племянник в администрации.

— Мы его не сажаем.

— Я на всякий случай, — сказал Радченко. — Чтобы вы понимали расклад.

Он полистал блокнот.

— И вот ещё. Двадцать два человека из тридцати одного опрошенного подтверждают, что Литвин к ним подходил и советовал сходить к врачу. Из них шестеро сходили. Из шестерых у троих что-то нашли.

Шмелёв присвистнул.

— Половина.

— Из сходивших — половина, — сказал Радченко. — Только вы учтите: тем, кто в возрасте и в поликлинике, всегда что-нибудь находят. Я вот в марте медкомиссию проходил, мне нашли четыре штуки, и я до сих пор живой.

— Что нашли?

— Не скажу, — с достоинством сказал Радченко. — Это личное.

Вечером Астахов вернулся домой в половине десятого, и в подъезде было душно так, что стены казались тёплыми.

На площадке второго этажа тётя Люба сидела на табуретке у открытого окна.

— Миш!

— Тёть Люб.

— Ты чего такой варёный?

— Жара.

— Жара! — сказала тётя Люба с торжеством. — А я тебе в мае говорила: поставь кондиционер. Я говорила?

— Говорили.

— А ты что сказал?

— Что мне некогда.

— Вот и мучайся, — сказала она удовлетворённо. — Мне Гена с четвёртого ставил, за восемнадцать тысяч, с установкой. Дать телефон?

— Дайте.

Тётя Люба поперхнулась.

— Ты чего? — подозрительно спросила она. — Ты второй год отказываешься. Ты не заболел?

— Не заболел, — сказал Астахов. — Просто устал спать в тридцать градусов.

Она посмотрела на него внимательно и вдруг сказала совсем другим голосом:

— Миш. А ты вообще-то как?

— Нормально.

— Ты матери давно звонил?

— В субботу.

— Ну и молодец. — Тётя Люба отвернулась к окну. — А то ходишь тут, как этот, у которого всё внутри.

Астахов поднялся к себе, включил воду в ванной, налил стакан из-под крана и сел на кухне.

Он достал из внутреннего кармана пакет с двумя монетами и положил на стол.

Он делал это каждый вечер с шестого мая, и каждый вечер повторялось одно и то же: одна была тёплая, вторая холодная, и никакой физики за этим не стояло.

Он смотрел на них минут десять.

Потом убрал, лёг и в половине двенадцатого позвонил в контору по кондиционерам, потому что телефон Гены с четвёртого тётя Люба всё-таки написала на бумажке и сунула под дверь.

Раиса Павловна Кожемяко умерла в субботу утром, седьмого июня.

Соседка забеспокоилась, что не выходит за хлебом, вызвала сына, сын приехал из Волоцка к обеду и открыл дверь своим ключом.

Она лежала в постели. Гринько выехал по вызову скорой и через двадцать минут закончил.

— Обширный инфаркт, — сказал он. — Возраст семьдесят четыре, гипертоническая болезнь двадцать лет, второй инфаркт в анамнезе. Смерть наступила ночью, во сне. Астахов, вы зачем приехали?

Астахов стоял в дверях и молчал.

— Астахов.

— Аркадий Львович, вы уверены?

Гринько выпрямился, снял очки и посмотрел на него так, как смотрел за год всего дважды.

— Я похож на человека, который путает инфаркт с чем-нибудь другим?

— Нет.

— Тогда объясните, почему вы стоите с таким лицом над пожилой женщиной, которая умерла ровно так, как умирают пожилые женщины с двумя инфарктами.

Астахов достал из кармана сложенный лист — копию заявления.

Гринько прочитал.

Прочитал ещё раз.

Потом аккуратно сложил и вернул.

— Дата регистрации? — спросил он.

— Пятое июня, четырнадцать двадцать.

— За два дня, — сказал Гринько.

— За два дня.

Эксперт постоял, глядя в окно, за которым стоял июнь и грохотала во дворе газонокосилка.

— Астахов, — сказал он. — Я вам как эксперт скажу: это ничего не значит. Женщине семьдесят четыре года, у неё второй инфаркт, она могла умереть в любую из последних трёхсот ночей. Угадать такое может кто угодно, кто знает, что она болеет.

— Знаю.

— А как человек, — сказал Гринько, — я вам скажу другое. У меня в кабинете лежат три коробки, о которых я молчал тридцать лет. Не заводите себе четвёртую.

В понедельник Литвин пришёл сам.

Он поднялся на второй этаж, постучал, вошёл, поставил сумку на пол и сказал:

— Ну?

— Садитесь, Гордей Никитич.

Он сел.

— Раиса Павловна Кожемяко умерла в ночь на седьмое июня, — сказал Астахов. — Инфаркт миокарда.

Литвин кивнул. Он не выглядел ни торжествующим, ни испуганным. Он выглядел как человек, которому подтвердили расписание автобуса.

— Теперь задержите? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она умерла своей смертью, — сказал Астахов. — И потому что до тех пор, пока я не пойму, откуда вы это знали, задерживать вас не за что и незачем.

Литвин впервые за оба разговора посмотрел ему прямо в глаза.

— «Откуда знали»,