Три имени - Александр Фрост

— Сказал.

— Не «откуда взяли». Не «зачем придумали». — Он усмехнулся, и лицо у него стало сразу на десять лет старше. — Товарищ майор, вы четвёртый в моей жизни, кто задал вопрос в такой форме. Первым был мой отец. Вторым — учитель физики в шестьдесят восьмом году. Третьей — женщина, с которой я прожил одиннадцать лет и которая от меня ушла.

— Гордей Никитич.

— Анатолий Иванович Дремов, — сказал Литвин. — Полевая, восемнадцать, квартира тридцать один. Он умрёт в четверг или в пятницу. Он не болеет, он бодрый, он с внуком в шахматы играет.

Он взял сумку и встал.

— И вот что, — сказал он от двери. — Съездите к нему сегодня. Не ради дела. Он один живёт, внук приходит по выходным, а на неделе он один. Пусть с ним хоть кто-нибудь поговорит.

К Дремову Анатолию Ивановичу поехали в тот же день, вдвоём.

Полевая, 18 — пятиэтажка с новым козырьком и старым двором, тополиный пух, лавочка, три бабушки.

— О, — сказала первая бабушка. — К Толику, что ли?

— К Анатолию Ивановичу.

— Так он на площадке, с внуком.

Анатолий Иванович Дремов, восьмидесяти одного года, сидел на детской площадке за врытым в землю столом и играл в шахматы с мальчиком лет двенадцати. Мальчик хмурился и держался за голову двумя руками.

— Сдавайся, — сказал Дремов.

— Не сдамся.

— Сдавайся, Гриша, у тебя ладья висит.

— Она не висит, она стоит.

— Она стоит и висит, — сказал старик. — Это, брат, в жизни часто бывает.

Он поднял глаза на подошедших.

— Здравствуйте. Вы из собеса?

— Из полиции, — сказал Шмелёв. — Только вы не пугайтесь, мы по хорошему поводу.

— По хорошему поводу полиция не ходит, — сказал Дремов. — Гриша, беги домой, скажи маме, что я через час.

Мальчик ушёл, оглядываясь.

— Анатолий Иванович, — сказал Астахов, садясь напротив. — Вы знаете Литвина Гордея Никитича?

— Гордея? — Старик собирал фигуры в коробку. — Знаю. Он у нас дворник. Двадцать лет уже. Хороший мужик, тихий, только чудной.

— Чем чудной?

— Ходит и предупреждает, — сказал Дремов. — Вот у нас в позапрошлом году Мельникова с четвёртого подъезда собралась к сестре в Ключи, а он ей: не езжайте на этой неделе. Она поехала, у неё там сумку украли. С тех пор пол-двора его слушает, а другая половина смеётся.

— А вам он что-нибудь говорил?

Дремов закрыл коробку.

— Говорил, — сказал он. — В пятницу. Подошёл, помялся и сказал: Анатолий Иванович, вы бы на этой неделе никуда не ходили и врачу показались.

— И вы?

— А я ему сказал: Гордей, мне восемьдесят один год, я и так каждый день никуда не хожу. — Старик усмехнулся. — Он посмеялся и ушёл. А потом вернулся и говорит: вы хоть дверь не запирайте на цепочку.

Шмелёв достал блокнот.

— На цепочку?

— На цепочку, — кивнул Дремов. — Я и не запираю с тех пор. Не потому, что верю. А потому, что мне восемьдесят один, и если что — пусть хоть войдут.

Астахов посидел ещё немного, спросил про здоровье — давление, сердце, ноги, — записал фамилию участкового терапевта.

Уже уходя, он оглянулся.

Старик сидел один за врытым в землю столом, с коробкой шахмат под мышкой, и смотрел на пустую площадку.

— Молодой человек! — крикнул он. — А в шахматы вы играете?

— Плохо.

— Плохо — это ничего, — сказал Дремов. — Плохо — это тоже игра. Приходите.

Анатолий Иванович Дремов умер в ночь на пятницу, тринадцатого июня.

Его нашли утром, в коридоре собственной квартиры. Дверь была не заперта на цепочку.

— Острое нарушение мозгового кровообращения, — сказал Гринько. — Обширное. Восемьдесят один год, гипертония, мерцательная аритмия — я поднял карту, он два года не пил назначенное, потому что «и так хорошо».

Он снял перчатки.

— Астахов, я знаю, о чём вы думаете. Не надо.

Астахов стоял у окна.

На подоконнике лежала раскрытая тетрадка с шахматными задачами и очки.

— Вторая за неделю, — сказал он.

— Вторая за неделю в районе, где средний возраст жильца — шестьдесят с лишним, — сказал Гринько. — Летом. В жару. У меня, чтоб вы знали, за эту неделю по городу двадцать девять смертей от сердечно-сосудистых, и это на четыре больше нормы, и это нормально, потому что тридцать один градус.

— Он назвал имя за восемь дней.

— Он назвал имя старика восьмидесяти одного года, — сказал Гринько с нажимом. — Астахов, у меня для вас есть страшная тайна: если вы сейчас выйдете во двор, ткнёте пальцем в трёх самых пожилых людей и напишете их фамилии на бумажке, то через год двое из них будут у меня. И вас за это назовут пророком.

Гурьев вызвал их в тот же день, в шестнадцать ноль-ноль, и в кабинете у него работал кондиционер, и от этого разговор с самого начала пошёл не так.

— Мне доложили, — сказал Гурьев. — Пятого июня зарегистрировано заявление гражданина Литвина о трёх лицах. Двое из трёх мертвы. Ты почему мне не доложил?

— Не о чем было докладывать.

— Двое из трёх, Астахов!

— Обе смерти естественные. Экспертиза, карты, анамнез. Ни одного основания.

Гурьев прошёлся по кабинету.

— А третий?

— Балашов Ефим Ефимович, шестьдесят восемь лет, предприниматель. Жив.

— Вот именно, — сказал Гурьев. — Жив. И если он завтра умрёт, я буду объяснять, почему у меня в отделе лежит заявление, где всё написано заранее, и почему сотрудник, который его принял, ничего не сделал.

— Что я должен был сделать?

— Задержать!

— За что?

— Да хоть за что-нибудь! — Гурьев остановился. — Астахов, ты пойми, я не дурак. Я понимаю, что дед просто угадал двух стариков. Но у меня бумага. Бумага живёт своей жизнью. Через месяц придёт проверка, найдёт это заявление и спросит: а вы что?

Он сел.

— Оформляй задержание.

— Валерий Тимофеевич.

— Оформляй. — Гурьев потёр глаза. — На двое суток. Мне надо, чтобы в деле было видно движение. Если он безобидный дед — отпустим послезавтра и извинимся. Если нет