Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Голос вернулся, — сказал пан, выпрямляясь. — Прекрасно. Я рад. Искренне рад, ваше величество.
Он аккуратно убрал табакерку и вежливо улыбнулся.
— А теперь давайте поговорим о крови.
Аплодисменты галёрки оборвались, как отрезанные.
Глава 9
Овца подала голос?
Особняк, который стерли из кадастра
— Элеонора разбита, — сказал пан Карел, и голос его на этом имени чуть дрогнул. Совсем немного. — Пражская Стеклянная Дама. Сожжена. Расплавлена в какой-то технической печи, как лом, как пивная бутылка. Театральная Москва в трауре. Театральная Европа в бешенстве. Все требуют голову Расколотой Госпожи. И нам, барышни, нужны ваши псы.
Илтани жестом указала ему на кресло. Кресло подтащили двое слуг, и пан опустился в него, закинув ногу на ногу. Трость поставил между колен, ладони на соловья. Тень села на стену у него за спиной, тоже нога на ногу, и подпёрла подбородок кулаком.
— Вы, может быть, не знали, — начал Карел, — но Элеонора была не просто бродячий осколок. Не безымянный голос в хрустале. Она держала кассу. Всю старую богему Изнанки, от Праги до Петербурга. Векселя, залоги, обязательства дома Габсбургов перед домом Романовых, которых давно нет, но долги, как вам известно, — он чуть кивнул Каруми, — переживают должников. Элеонора была символом. И её сожгли на окраине, в Москве, а след ведёт к Садовому кольцу.
— К Госпоже, — сказала Шамхат.
— К ней. Она проснулась, пани. Медленно, лениво, но проснулась. И начала с того, что сожгла то, что ей не принадлежало. Я собираю блок. Театралы. Антиквары. Часть старой знати, которая ещё помнит, как держать шпагу. Хорошие, достойные люди. Почти люди. Но театр, сударыни, это голос и декорации…., а нужен таран. Против Садового нужен таран.
Он посмотрел на Эрранти. Медленно, оценивающе, будто снимал мерку для гроба.
— Вавилон.
Эрранти хмыкнула.
Каруми выровняла таблички и сложила руки.
— Элеонора почила, земля ей златом, — сказала она. — Хорошая была женщина. Платила вовремя. И с её смертью, пан, её долги перед нами сгорели вместе с ней. Мы потеряли, а не приобрели. Так зачем нам лезть в пасть к Расколотой Госпоже ради чужой вендетты? Госпожа держит Садовое не одна. У неё друзья, у неё зубы, у неё такие подвалы, что наши по сравнению с ними чулан.
— Мадам рассуждает как банкир.
— Мадам придумала понятие «банкир».
— А у нас под окнами, — вмешалась Эрранти, — профессорские лаборанты чертят формулы на гаражах. Нас обложили со всех сторон, пан. Нам шёлк не везут, кровь не везут, у нас керосин в лампах палёный, как в подъезде. Я на Садовое не пойду, пока у меня за спиной воняет мелом, — она скрипнула зубами. — Я вообще никуда не пойду, пока не сломаю пару треног.
Пан Карел слушал, кивал, и в его кивках не было ни согласия, ни возражения. Тень за его спиной изображала глубокую задумчивость и теребила несуществующую бороду.
Илтани подняла руку. Все замолчали.
— Ты хочешь наших львов, пан, — сказала она.
Хрусталь снова тонко звякнул. Старшая на миг прикрыла глаза, проверяя горло, как проверяют пол, по которому давно не ходили. Мятой не запахло. Она продолжила.
— Сначала убери мусор у нашего крыльца. Разберись с Промтехом. Сними осаду этого Аркадия Анатольевича. Пусть твой профессор сожрёт свой мел. Весь. Кусок за куском, на глазах у своих студентов. Тогда мы подпишем твой пакт крови.
Это было сказано просто. Без пафоса, без аккадских оборотов. Так говорят на рынке: принесёшь товар, получишь деньги. Эрранти подумала, что за эти четыре часа молчания Старшая, кажется, многое переосмыслила. Например, то, что длинные речи опасны.
Пан Карел улыбнулся. Улыбка растянулась почти до ушей, белая, гладкая, и на грим у висков легла тонкая паутинка трещин.
— Промтех, — протянул он. — Ах, Промтех. Ваше величество, это сложно.
— Почему? — спросила Каруми.
— Потому что профессор, мадам, фигура нейтральная. И очень страшная. Он считает лучше всех в Москве. Его не берёт ни яд, ни голос, ни любовь. — Он мельком глянул на Шамхат. — Я пытался очаровать одного его доцента. Доцент слушал мою арию и решал в уме дифференциальное уравнение. Он даже не заметил, что я пел. Театр, барышни, это иллюзия, а математика иллюзий не прощает. Нет, воевать с профессором невыгодно. Скажу искренне, не тая, я рассчитывал затянуть Промтех в наш союз, через поставки редких реактивов. У них в Литейном корпусе проблемы с ртутью, знаете ли.
— Тогда пусть твой союз и снимает осаду, — сказала Каруми.
— Как же он снимет, если профессор не в союзе?
— Это не наш вопрос.
— А я думаю, вам гораздо выгоднее, сударыни, — пан Карел покрутил трость, и соловей тихо щёлкнул клювом, — сначала пройтись по Садовому. Там склады. Там антиквариат на миллиарды. Каруми, мадам, представьте, сколько залогов, сколько невостребованных долгов лежит в подвалах Госпожи. А с профессором можно договориться после. Когда у вас за спиной будет пол-Европы.
— Пол-Европы — это пан и его тень? — уточнила Шамхат.
Тень оскорблённо выпрямилась.
— А если не договоримся после? — Каруми не дрогнула. — Мы пойдём на Садовое, а за спиной у нас профессор начертит бесконечность. Мы вернёмся, а дома нет. Я, пан, деньги в долг под честное слово не даю. Особенно театралам.
— Театралы платят всегда.
— Разве что аплодисментами. Я их в кассу не принимаю.
Галёрка за спиной пана недовольно зашелестела. Кто-то даже присвистнул, коротко, обиженно.
Они фехтовали так ещё минут десять. Пан Карел предлагал, сёстры отказывали. Пан Карел обещал, Каруми пересчитывала. Пан Карел заходил с другой стороны, через Шамхат, ласково, про то, как Госпожа презирает чувственность. Шамхат отвечала, что сама презирает чувственность в мужчинах, которые больше трёхсот лет пьют одно токайское. Эрранти один раз попыталась вставить что-то про треноги, но Илтани посмотрела на неё, и она замолчала.
Наконец Старшая подняла ладонь.
— Хватит, — сказала она. Хрусталь звякнул. — Убей Аркадия Анатольевича. Или сними его формулы. Тогда мы дадим тебе армию против Расколотой Госпожи. Другого разговора не будет.
Пан Карел замолчал. А потом засмеялся.
Тихо, хрипло, без всякой театральщины. Смех у него вышел старческий, сухой, как шорох бумаги в архиве.
Тень за спиной не засмеялась. Она сидела неподвижно и смотрела на хозяина. И в смехе этом не было издёвки.