Сердце зимы - Снежана Чехович

Она сумрачно глянула в мою сторону и отвернулась, пытаясь скрыть слёзы.

— Проваливай.

— Дом не твой, так что пока Мэйси меня не выгонит, проваливать не стану, — заплетающимся языком ответила я. Дайана скривилась, но промолчала. — Зачем тебе пиво, если ты его не пьёшь? Зря переводишь ценный ресурс.

Господи, я превращалась в одну из тех девиц, которым вечно до всего есть дело. Ну сидит себе человек и сидит, плачет и плачет. Мне-то какое дело?

— Забудь, — сказала я. — Не важно. Мне всё равно.

На несколько мгновений повисла тишина, за которую я успела обняться с ясенем, раскидистые ветви которого сплетались с ветвями соседнего дерева и образовывали над крыльцом арку. Сколько же во мне той кроваво-красной дряни?

— Мне нельзя, — сказала Дайана.

— А? — я уже успела позабыть свой вопрос.

— Пить. Мне нельзя.

— Беременная, что ли?

Дайана молча уткнулась лицом в ладони и всё так же бесшумно зарыдала. Я хохотнула над искромётной шуткой, которой ещё недавно донимали меня саму и, отлипнув от дерева, пошла прочь.

7. Я затерялась среди ясеней и упустила тот момент, когда в воздухе снова закружились снежинки, пепельные стволы сменились угольной чернотой, а бархатный шорох палых листьев перетёк в звонкий хрусталь наста. Просто шагнула вдруг и услышала, как скрипит под подошвами снег. Так живо. Так реально.

— Я не хочу, — сказала я в пустоту. — Либо сделайте это как-то быстро. Без крови.

Темнота зимней ночи ответила безмолвием.

Вокруг сплошняком высились мрачные громады деревьев. Нигде ни просвета, ни намёка на поляну с ротондой и роялем. Наугад выбрав направление, я пошла вперёд. Изредка мои ноги по колено увязали в снегу, голую кожу обжигало холодом. Проваливаясь, я цеплялась руками за низко нависающие ветви и обдирала ладони об их острые сучья.

Замерзая, не видя перед собой никаких ориентиров, я бездумно пёрла вперёд, но всякий раз, когда мне казалось, что вот-вот деревья расступятся, это оказывалось обманом зрения. Тени и неверный пронизывающий воздух свет играли со мной. Может быть, даже убивали меня — прямо сейчас, впиваясь в мышцы холодом, замедляя ток моей крови, гася моё сознание.

Больше никуда не пойду, решила я. Лягу в сугроб, замёрзну насмерть — ну и пусть. Говорят, это совсем не больно. Хватит с меня.

Из угольной темноты, будто услышав мои мысли, царственно выступила Терпсихора. Одетая в чёрное оперение, увенчанная высокой короной, на сей раз инкрустированной крупной шпинелью, она показалась мне незнакомой и чужой. Её ртутно-серые глаза всегда были лишены теплоты, но сейчас они выглядели совсем мёртвыми.

Я отступила. Всё в ней — в её позе, в выражении лица, — говорило об опасности. А я уже выбилась из сил, пока пробиралась через чащу.

Терпсихора встала на пальцы, сделала несколько движений — нарочито плавных, напряжённых, драматичных, мелко работая ногами. Шагнули в гран батман, взрезая ночную темноту, белоснежные силуэты балерин, и руки их блеснули хромированной сталью остро отточенных лезвий.

— Мне нельзя умирать. Это не моё платье.

Самое тупое, что только можно сказать наступающим монстрам, но больше мне в мою пустую голову ничего не пришло. Я была пьяна и напугана.

Терпсихора улыбнулась тонкой, режущей улыбкой.

— Танцуй.

Если побегу — пьяно шатаясь и утопая в сугробах, — меня догонят. А если буду танцевать, но оступлюсь, на меня набросятся падальщицы. Снова боль, снова кровь.

У меня не было выбора.

И я подчинилась — на нетвёрдых ногах, по щиколотку в снегу, с трудом соображая, что происходит. Лучше бы я просто замёрзла насмерть. Но вместо этого я безнадёжно попыталась угнаться за Терпсихорой, за её математической точностью острого, болезненного танца. И когда я, поскользнувшись на снегу, упала, каркающими седыми воронами бросились вперёд балерины.

Вокруг меня сомкнулось кольцо рук. Сердце зашлось в бешеном ритме, ужаленное иглой густого аромата ладана и красных роз. Всё произошло так быстро, я даже не успела осознать, кто меня обнял, а когда до сжавшегося в крохотный грецкий орешек мозга дошло, что это Астрей, он уже с силой отпихнул меня, выталкивая из своего мира. Раздался стеклянный звон, будто инерцией своего падения я вдребезги что-то разбила.

Очнулась я, лёжа на влажной от тумана земле в осколках стекла. Страшно ныли суставы. Сколько прошло времени? Меня обожгло беспокойством за Ронни и Одри, которые могли бы меня потерять.

Осторожно, боясь пораниться, я села. Осколки, однако, оказались вовсе не стеклом, а льдом — плотным, мутным, уже начавшим подтаивать.

На негнущихся ногах я заторопилась обратно в дом — по хрусткому льду, неуклюже загребая кедами листья. Но спешила я напрасно: Одри танцевала (в одиночестве, но, кажется, с удовольствием), а Ронни зависал с Мэйси у окна. Заметив меня, он махнул рукой с бумажным стаканчиком, и, когда я подошла, спросил:

— Ты как?

— Отлично, — соврала я. Внутри угнездилась неприятная сосущая пустота. К счастью, мой эмоциональный диапазон и в нормальные дни оставлял желать лучшего, так что Ронни мне поверил.

— Классная вечеринка, да? — спросила Мэйси, откровенно напрашиваясь на комплимент.

— Ага, — вяло ответила я. Мне почему-то было плохо, хотя я не понимала, в чём дело. Астрей спас меня от участи быть вновь растерзанной, так где же радость, где благодарность? Я ведь не настолько идиотка, чтобы расстраиваться из-за того, что, о боже мой, не получилось снова умереть.

Мэйси, не отлипая от Ронни ни на секунду, продолжила громко болтать, но я потеряла интерес к разговору и, улучив момент, ускользнула в толпу, а из толпы вынырнула в коридор. Танцевать больше не хотелось — запал пропал, и я как-то резко протрезвела.

Я бесцельно слонялась по чужому дому, бродила между комнатами и понемногу сатанела не пойми от чего. Несколько раз мне казалось, что из-за закрытой двери звучит фортепианная музыка, или что из клубящейся по углам темноты проступает знакомый силуэт, однако это оказывалось всего лишь разыгравшимся воображением.

Изнывая от скуки и от невозможности усидеть на одном месте, я ходила туда-сюда и злилась. В конечном итоге, утомившись от бестолковой ходьбы по чужому дому, я заняла свободную комнату и, включив настольную лампу, развалилась на кровати. Судя по всему, это была комната или Мэйси, или её сестры — если, конечно, у неё были сёстры: стены обклеены плакатами