Сердце зимы - Снежана Чехович
Дверь открылась и на пороге возник Тим. Сначала он растерялся, потом почему-то зарделся, потом как-то странно побледнел и, наконец, вошёл, прикрыв за собой дверь.
— Ты словно призрака увидел, — пошутила я.
— Да нет, просто… — Он почесал в затылке. — Неловко немного. Одно дело — там, внизу, где куча народу, а тут ты одна, и…
До меня дошло: это с ним я танцевала, с ним целовалась, пока он бесцеремонно щупал меня за зад. Из груди вырвался нервный смешок.
— Садись, раз пришёл, — сказала я. — А то встал, как тень отца Гамлета.
Он улыбнулся — уже уверенней, — и опустился рядом со мной. Я же осталась лежать, скорбно сложив руки на животе и глядя в потолок.
— Жду не дождусь, когда мы будем ставить «Гамлета», — проговорил он. Господи, и тут разговоры о театре… да за что мне всё это. Я просто пошутила про его тень. — Но даже не знаю, кого бы хотел сыграть. Конечно, никто не даст мне выбирать роль, но… а ты?
— Никого. Предпочту посмотреть вашего «Гамлета» со стороны.
— Руководителю нравится, как ты играешь.
— Ты так решил, потому что он не выгоняет меня за все мои косяки? — Я хмыкнула. — Ему просто нравится моя мама. Или он её боится. Или оба варианта.
Он лёг рядом со мной, подперев рукой голову. Будто подбирался поближе, пока я, пугливая, отвлечённая разговором лань, утратила бдительность. Вот только ланью я не была, и разговор о школьном театре меня совершенно не увлекал. Да и бдительность я не теряла: понятно же, что Тим улёгся рядом не ради болтовни о будущих постановках.
— Ты классная, — сказал он.
— М-м, — ответила я.
Он наклонился ко мне и поцеловал. Много слюней, мешающийся во рту язык — ничего приятного. И всё же я не оттолкнула Тима. Решила: почему бы и нет. Может, мне станет легче. Может, окунувшись во что-то реальное, настоящее, я забуду этот уродливо-прекрасный кошмар.
Тим запустил руку мне под платье, и я всё ждала хоть чего-то приятного от липких прикосновений его потной ладони, но тело будто окаменело и потеряло всякую чувствительность. Я, конечно, не думала, что всё будет, как в фильмах: бешеная страсть, поцелуи, срывание одежды и так далее, но вышло всё совсем уж буднично. Спросив, не против ли я включённого света (мне было как-то без разницы, поэтому я ответила «не против»), Тим навис надо мной громадой стальных мышц и, оставляя на шее влажные поцелуи, принялся увлечённо тискать за грудь. А я смотрела в потолок, на дрожащие тени, и пыталась понять, что, собственно, здесь делаю и для чего.
— Тебе нравится? — спросил он вполголоса, стягивая с меня трусы.
— Ага, — ответила я. — Резинку не забудь.
Было больно, но — не так, как рассказывали девчонки. Меня не пронзило копьё невыносимых страданий, однако никакого блаженства я тоже не познала. Хотелось только одного — чтобы всё побыстрее закончилось. Главное-то случилось — всё, я больше не девственница. Взрослая женщина, или как там. Но ведь секс вроде как должен приносить удовольствие — уж это-то я знала и всеми доступными моему ограниченному пониманию силами этого удовольствия искала. Обнимала Тима, думая, что это поможет мне расслабиться и поймать волну. Позволяла целовать себя, стараясь не думать о том, сколько чужих слюней уже проглотила. Даже взяла его лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза, увидеть их (не)пронзительную голубизну. Бесполезно. Глаза Тима совсем не были похожи на глаза Астрея. Глаза обычного парня, подёрнутые поволокой возбуждения. В них не было глубины. Не было магии и опасности. Не было колкости вечной зимы.
Внутри всё неприятно ныло, и я даже не сразу поняла, что Тим, кончив, отстранился. Я будто онемела. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы я смогла прийти в себя. Трусы бы теперь найти.
— Ты обалденная, — сказал Тим. — Это было круто. Прям… круто. Когда снова встретимся? Не в школе, а…
— Я напишу, — перебила я его, наспех поправляя платье.
Я скучала по Астрею, который даже не был, чёрт потери, человеком. Изнывала от желания его увидеть. И мне было мало простого соприкосновения пальцев, мало взгляда, мало музыки. Хотелось выкинуть лес, балерин, Терпсихору и оставить только его. И никакие Тимы не помогут мне поймать заземление.
Взяв куртку, я снова выбежала на улицу и села на ступени крыльца, рядом с оранжевой тыквой, злобно скалящейся огненной улыбкой. Не хотелось торопить Ронни и Одри, но и вернуться к танцам и алкоголю я не могла, потому что чувствовала себя как-то странно. Прежде мне казалось, что я наполнена пустотой, а теперь и пустоту из меня выкачали. Краем уха я слышала, как на заднем дворе, у чёрного хода, кто-то ругается и блюёт, слышала музыку, слышала собственное гулкое сердцебиение.
Темнота надвигалась на меня и поглощала бесконечностью.
8. В понедельник мы, сонные и опухшие, поползли в школу. Будто в насмешку над нашими страданиями слепящее солнце било прямо в глаза. В коридоре меня окликнула, подзывая к себе, Дайана, но у меня так болела голова и я чувствовала себя такой несчастной… в общем, я проигнорировала и её, и старательно улыбающегося мне Тима. Пряча лицо от солнца, я поспешно скрылась в кабинете химии, приоткрытые окна которого выходили на теневую сторону. С улицы тянуло холодным осенним воздухом, и моя голова постепенно стала проясняться.
На обеде меня всё-таки выцепила Дайана и за локоть оттащила в сторону.
— Ты же никому не говорила, да? — понизив голос, спросила она.
Я напряглась, пытаясь выудить из памяти то, что не должна никому говорить. Не без труда я вспомнила наш спонтанный разговор на заднем дворе дома Мэйси, и тут меня осенило: похоже, Дайана реально беременна. Я была слишком пьяна, чтобы сообразить, в чём дело, а даже если бы и сообразила, то тут же об этом бы забыла — вечер выдался насыщенным и меня