Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Нижний ящик стучал, словно оттуда что-то хотело выбраться. Котя сидел на прилавке, выгнувшись дугой, и шипел на него.
Помехи разошлись, и посреди экрана вылезла строчка. Без шапки, без кода точки, без подписи отправителя. Просто буквы, спокойные и ровные:
ОВЦА ПОДАЛА ГОЛОС?
Следующая глава доступна платно.
За наградку 50 ₽ и больше выдаю чибик
За наградку 1000 ₽ и больше (либо помощь с опечатками, либо активные и интересные комментарии, либо подписка на Бусти уровня Бог-Император) упомяну ваше имя/ник в Золотом ЧЕКЕ в финале книге для памяти потомкам и моей вечной благодарности.

Глава 10
Арбитраж спорной биомассы
Экран погас целиком, будто кто-то выдернул из него вилку. Секунду в зале было темно и тихо, только гудели холодильники и мелко, остервенело колотился Нижний ящик. Потом монитор вспыхнул снова, и уже не зелёным и не красным, а густым янтарным светом, каким мигают аварийные лампы в метро перед тем, как поезд встанет в тоннеле.
Свет залил прилавок, мои руки, морду Коти. Всё стало цвета старого мёда.
Под прилавком взвизгнул чековый принтер. Он никогда так не визжал, даже когда в него попадала скрепка. Из щели полезла лента, узкая и красная, как язык, и поползла мне на кроссовки.
Я поймал её, оторвал и поднёс к свету. Буквы были отпечатаны чёрным, жирно, с кляксами, словно принтер торопился.
[ВРЕМЕННЫЙ ПРОТОКОЛ: АРБИТРАЖ СПОРНОЙ БИОМАССЫ]
Статус объекта: Инвентарь № 0002 переведён в статус «Арестованное имущество». До окончания слушания объекту запрещено пересекать порог внешнего контура. При пересечении порога: автоматическое списание.
Правило чужого голоса: любая вербальная команда Истца (Пастуха), не встретившая физического опровержения со стороны персонала в течение 180 секунд, признаётся юридически исполненной.
Презумпция дефекта: посторонний предмет в ротовой полости объекта является «Акустической уздой». Если узда не удалена до третьего удара колокола, объект безоговорочно признаётся скотом и передаётся Истцу.
Запрет на прямое насилие: прямая физическая атака на Истца карается немедленным снятием защитного периметра точки. Защита ведётся строго в рамках удержания баланса.
— «Биомасса», — прочитала Лера у меня из-за плеча. Голос у неё был ровный, но пальцы, которыми она держала кулон, побелели. — Терминал её «биомассой» называет. Прелесть какая.
— Это Пастух. — Я перечитал третий пункт и почувствовал, как по пояснице побежали мурашки, мелкие и злые, как муравьи. — Терминал просто переводит на свой канцелярский.
— И что он нам переводит?
Я сложил ленту пополам, потом ещё раз. Руки делали это сами, мне нужно было хоть что-то привести в порядок.
— Что драться нельзя. Вообще. Ткнёшь его шваброй, и с магазина снимут защиту, тогда сюда зайдёт весь его колхоз. Прогнать тоже не выйдет.
— Очень сомневаюсь, что мы смогли бы это сделать…
— Есть только один законный способ выиграть: вытащить у неё изо рта эту штуку раньше, чем она дойдёт до двери. И раньше третьего колокола.
— Какого колокола, Денис?
Ответить я не успел, потому что из коридора вышла Фина.
Она шла медленно, держась ладонью за стену, и звук не прекращался. Тот самый «ма-а-а», только теперь я слышал его вблизи и понимал, что ошибся. Ничего похожего на бокал там уже не было. Звук рождался где-то в животе, глубоко, проходил через рёбра, и было видно, как они под толстовкой ходят ходуном. Из горла он вылезал хриплым, сдавленным, как будто кто-то взял человеческую гортань и вывернул её на чужую частоту, подкрутив колки, как у гитары.
Это было блеяние, но блеял человек, и от этого становилось дурно.
У меня в глазах что-то лопнуло. Я почувствовал это физически: тёплый укол в левом глазу, потом в правом, и мир подёрнулся розовым. Я потёр веко, на пальце осталось красное.
— У тебя глаза, — сказала Лера. — Денис, у тебя все белки в крови.
— Красиво хоть?
— Как у Толика после ударной дозы пива.
Толик в банке на полке тут же отозвался, с бульканьем и обидой:
— Э, я попрошу, у меня это от экологии! — Потом он прислушался и сменил тон на деловой. — Слыш, Денчик, а чё за шум? Это Ахмат, что ли, с совхоза своих гонит? У него отара на теплотрассе зимует, он вечно через наш двор срезает, весь асфальт засирают, сволочи.
Я не стал отвечать и просто перевел взгляд на Фину.
Капа у неё во рту больше не выглядела прозрачной. Она пожелтела, как старый воск, и поплыла. По краям, там, где она касалась дёсен, полимер вспучивался мелкими пузырьками, словно варенье на плите, и прикипал к розовому.
Фина подняла руки к лицу и стала скрести ногтями по зубам. Очень спокойно, очень методично, как будто отковыривала наклейку от банки. Ногти скользили, срывались, оставляли на губах красные полосы, а капа сидела намертво. Челюсть была стиснута так, что на скулах вздулись желваки, твёрдые, как грецкие орехи.
— Фина, разожми, — сказал я и шагнул к ней. — Фин, слышишь меня? Рот открой, как у Штерна, «а-а-а».
Она не открыла. И, по-моему, вообще меня не услышала.
А по спине у неё, прямо сквозь мою старую серую толстовку, проступили линии. Тонкие, ровные, хирургические, вдоль позвоночника и по лопаткам. Раньше их можно было разглядеть только если очень приглядываться, когда она переодевалась и не думала о том, что кто-то смотрит. Сейчас они наливались чем-то багрово-чёрным, как синяк за минуту, и светились сквозь ткань тусклым тлеющим светом. Я узнал схему. Такая висит в любой мясной лавке на рынке: лопатка, корейка, грудинка, вырезка. Тело Фины вспоминало, по каким линиям его должны были резать.
— Господи, — тихо сказала Лера.
За рольставнями пропал трамвай.
Я даже не сразу понял, что именно исчезло. Наш район никогда по-настоящему не замолкает: где-то гудит теплотрасса, где-то воет собака, раз в двадцать минут проползает ночной трамвай, и бутылки в холодильнике отвечают ему тонким звоном. Сейчас бутылки молчали. Улица за стальными шторами перестала быть Москвой, и это чувствовалось кожей, как перепад давления в самолёте.
Потом в перфорацию рольставен полез пар.
Не привычный туман. Наш туман холодный и пахнет мокрым асфальтом, к нему я давно привык. Это было что-то горячее, жирное, удушливое, оно