Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Костной мукой, догадался я. На даче дед такой удобрял малину.
Котя на прилавке выгнулся дугой и зашипел не на ящик уже, а на окно.
Я повернулся. Армированное стекло ночного окошка изнутри затягивало жёлтым. Оно оплывало, будто кто-то с той стороны мазал его салом, слой за слоем, и через десять секунд сквозь сетку внутри стекла не было видно вообще ничего. Только жёлтая муть.
И за этой мутью кто-то двигался.
Шаги… нет, точно не шаги, их я бы отличил, я пять лет слушал, как ходят соседи в общаге. Здесь шуршало и чавкало, мерно, много, сотнями ног по мокрому асфальту. Тук-тук, тук-тук, мелкий копытный цокот, и под ним чавканье, будто асфальт превратился в грязь скотного двора. Они шли мимо, и мимо, и мимо, и не кончались.
А над всем этим звякнуло ботало.
Медный колокол вожака отары, я видел такие в фильмах про Альпы, только там они звенят красиво. Этот звенел надсадно, тяжело, с трещиной в голосе. От первого же удара у меня заныли зубы, причём не все, а ровно те, где стояли пломбы. Заныло где-то в костях голени, в надкостнице, как будто по ней тихонько стукнули молоточком.
Фина подняла голову.
Я видел, как у неё гаснет взгляд. Как будто кто-то зашёл в комнату и выключил там свет. Голубые глаза, которые полчаса назад смотрели на коробку от Вана с таким детским любопытством, помутнели и стали влажными. Зрачки поползли в стороны, растянулись и легли поперёк радужки горизонтальной щелью. Так смотрит баран… нет. Это взгляд ягнёнка, которого ведут на…
И Фина сделала три шага к выходу. Ровных, шаркающих, тапочки по линолеуму.
— Фина, стой! Стой! Это я! — Я кинулся к ней и встал перед ней. — Куда пошла, у тебя смена, стажёр!
Она не обошла меня и не оттолкнула. Стажёр просто шла, и я поехал по полу назад вместе с ней, упираясь пятками, как будто пытался остановить грузовик. Её ледяные руки висели вдоль тела. Ей даже не нужно было их поднимать.
— Денис, потолок, — прозвучал сбоку напряженный голос Леры.
Я задрал голову. Балки под потолком, те самые, к которым я в первую неделю привинчивал крючки для пакетов, медленно, со стоном выгибались вниз. С них сыпалась штукатурка, белая, мелкая, как мука.
Магазин словно накрыло сверху чем-то огромным. Я никого не видел: ни глаз в тумане, ни силуэта, как в прошлый раз. Пастуха вообще не было. Но было ощущение, что на крышу кто-то лёг всем весом. Как брезентовый полог на палатку под ливнем, тяжёлый, мокрый, провисающий.
Лоток ночного окошка лязгнул.
Я не трогал его. Никто не трогал. Он выехал внутрь сам на пару сантиметров, и в щель, из жирной темноты, медленно просунулись ножницы.
Огромные. Кованые, старые, с лезвиями в мой локоть длиной. Такими стригут овец, только эти были рассчитаны явно не на овец. Лезвия покрывала засохшая чёрная корка, слоями, как ржавчина на днище старой «Волги». Только это была не ржавчина. Ножницы раскрылись и закрылись, раскрылись и закрылись, с сухим лязгом металла о металл.
Стриг-стриг. Стриг-стриг.
Они чего-то ждали.
Я попытался разглядеть, что их держит. Честно, я смотрел прямо туда, в щель, где кончались ручки. И взгляд соскальзывал. Он съезжал в сторону, как нога на льду, мозг просто отказывался фиксировать то, что там было. Я видел ручки ножниц, видел жёлтое стекло, видел лоток, а между ними было пустое место, которое мой мозг замазывал, как цензура в телевизоре. Только краем глаза, на периферии, если смотреть чуть в сторону, удавалось заметить, что на этой штуке что-то шевелится. Мелко, густо, всё время. Шерсть. Или черви. Или длинные тонкие отростки, которые перебирали воздух, как пальцы пианиста.
Я отвернулся и больше туда не смотрел.
А потом заговорил Он.
Не в ушах, нет. Голос прошёл по костям, по позвоночнику, по рёбрам, вдоль тех самых пломб. Сухой, шелушащийся, как старая шкура, которую слишком долго сушили на заборе.
Бесконечно старый. И очень спокойный. Так говорит человек, который пересчитывает стадо вечером и не сомневается, что все на месте.
ГОЛОВА ДВЕСТИ ДВЕНАДЦАТАЯ. ЯРКА. БИРКА ЛЕВОЕ УХО. ОТБИЛАСЬ, ЗАБИЛАСЬ В ЧУЖУЮ ЩЕЛЬ.
Пауза. Ножницы сделали «стриг-стриг».
ИДИ.
Терминал пискнул. В янтарном углу экрана выскочил белый таймер.
[КОМАНДА ИСТЦА: «ИДИ». ДО ИСПОЛНЕНИЯ: 180 СЕК.]
— Сто восемьдесят, — сказала Лера. — Денис, ты понял? «Физическое опровержение».
— Понял, понял я!
Я обхватил Фину поперёк туловища, как мешок с цементом, и упёрся. Она была холодная даже сквозь толстовку, и я чувствовал, как под тканью двигаются эти чёртовы линии. Не свет, а именно движение, как будто под кожей ползёт ленточный червь. Она шла. Я ехал по линолеуму, тормозя пятками, и мои кроссовки за восемь тысяч взвизгивали подошвами, как на баскетбольной площадке.
— Стой, ну пожалуйста, ну стой. — я уже не знал, как её уговаривать. — Фин, там на складе банки не домыты, ты в курсе? Двадцать банок. Ты восемнадцать сделала, я считал. Две осталось. Две банки, Фин.
Таймер замер на ста двадцати семи.
[ФИЗИЧЕСКОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. КОМАНДА ОСПОРЕНА.]
Фина остановилась. Она стояла, тяжело дыша носом, и из уголка рта у неё ползла розовая струйка. Сукровица сочилась сквозь сжатые зубы, капала на мою толстовку, и от неё шёл пар. Тонкий, едкий, кислый на запах.
Я достал из кармана жилетки ручку-мультитул. Пальцы дрожали, плоская отвёртка выщелкнулась не с первого раза.
— Не дёргайся, ладно? Я аккуратно, как в стоматологии. Больно не будет, ну, может, будет, но тебе всё равно…
Я поддел край капы над клыком. Отвёртка вошла между полимером и десной, и Фина даже не моргнула. Я надавил. Капа не сдвинулась ни на миллиметр. Я надавил сильнее, вложил вес. И закалённая сталь, которую батя покупал с гарантией «на всю жизнь», с противным визгом согнулась в дугу.
Я тупо посмотрел на свою ручку. Отвёртка торчала теперь буквой «Г».
— Пожизненная гарантия, — сказал я.