Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Молчи и Иди
Капа потянулась за моими пальцами, как жвачка с подошвы. Длинными жёлтыми нитками, горячими, липкими, они облепили мне ногти и костяшки, и на секунду я поверил, что сейчас она выйдет целиком. А потом нитки спружинили. Полимер чмокнул и прилип обратно к дёснам, с тем же звуком, с каким отлипает присоска от кафеля, только наоборот.
Ручка у меня в зубах у Фины хрустнула.
Я это не столько услышал, сколько почувствовал пальцами. Батин мультитул сложился посередине, как картонная трубочка от туалетной бумаги. Челюсть Фины поехала обратно, медленно и неотвратимо, как гидравлический пресс в «Векторе», и я выдернул руку за полсекунды до того, как мне бы откусили два пальца по вторую фалангу. Зубы сомкнулись на смятом металле. Хрум. Из щели выдавилась капля розового пара.
— Твою ж… — Я посмотрел на ладонь. Пальцы были на месте, все пять, хотя на одном болтался лоскут кожи. — Лер, не пошло.
— Вижу я, что не пошло.
И в этот момент над крышей рухнула медь.
Я зажмурился, вжал голову в плечи, приготовившись к тому, что третий удар сейчас просто расколет мне череп, как орех. Я ждал этой волны, ждал, что стекло лопнет, а Терминал выплюнет окончательное «Списано».
Но удара не было.
За миг «до» из груди Фины вырвалось… ничто. Я даже не знаю, как это описать, потому что не понял, что именно произошла.
Вокруг Фины разлилась чудовищная, плотная, мгновенная пустота. У меня с треском заложило уши, как при разгерметизации самолёта. Давление в зале рухнуло так резко, что кровь из разбитой десны Фины каплями втянулась обратно ей в рот. Воздух вокруг неё пошёл мелкой маслянистой рябью. Чёрные шишки на висках побелели от натуги, вздулись, и из её рёбер выплеснулась неслышимая волна абсолютного вакуума.
Нечто, запечатанное внутри Фины… сожрало все звуки вокруг?
Наверху, прямо над нашими головами, многопудовый язык ботала с размаху врезался в медный край колокола — я почувствовал это пятками, по перекрытиям прошла дрожь, с балок сыпануло известкой. Но металл не запел. Он издал лишь глухой, пустой, мертвенный «чпок», словно колокол набили сырой ватой и залили бетоном. Вся акустическая мощь Пастуха, весь его выверенный веками погребальный звон захлебнулся, растворившись в Финином нутре без единого эха.
В зале на секунду повисла мёртвая тишина. Холодильники не гудели. Моё сердце не стучало. Даже чавканье копыт в тумане заглохло, будто стадо провалилось в вату.
Терминал вздрогнул. Строчные буквы на янтарном стекле дёрнулись, поплыли рябью и выдали сухую, злую ошибку:
[АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ: 0 dB. ФИКСАЦИЯ СОРВАНА.]
[ТРЕТИЙ УДАР НЕ ЗАСЧИТАН. НАРУШЕНИЕ РИТМА.]
За рольставнями захрипело. Медный колокол над крышей со скрежетом пополз назад по дуге — тяжело, рывком, натягивая цепи. Кто-то взводил его заново. Вручную.
Но физику Изнанки не обманешь: чтобы раскачать такую махину на повторный удар, требовалось время.
Звуки вернулись назад. Терминал над прилавком пискнул так, будто его пнули. Янтарь на экране сгустился, и сбоку, под таймером «молчи», выскочил второй счётчик, крупный, белый, с рамочкой.
[ДО ТРЕТЬЕГО УДАРА: 15 СЕК.]
Пятнадцать секунд. Я в детстве за пятнадцать секунд пробегал от подъезда до «Магнита», если мама кричала с балкона, что дома кончился хлеб. Пятнадцать секунд хватает на то, чтобы досчитать сдачу с пятитысячной купюры, если покупатель не тупит. Никогда в жизни они не казались мне такими короткими.
Ножницы в лотке шевельнулись.
Они не щёлкнули на этот раз. Они вытянулись. Медленно, плавно, лезвия в засохшей чёрной корке выползли из щели дальше, чем позволяла бы любая рука, будто то, что их держало, просто удлинилось. Кончик одного лезвия, загнутый, как коготь, подцепил край синей фирменной жилетки Фины. Тот самый край, где у неё бейджик, на котором я сам маркером писал «ШВАБРА. Стажёр», и маркер ещё тогда кончился на последней букве, и «р» получилась бледная.
Ткань натянулась. Фину дёрнуло к двери.
Не сильно. Как дёргают за поводок собаку, которая засмотрелась на голубя. Но она подалась, и вместе с ней подался я, потому что всё ещё висел у неё на плечах, а до стального уголка порога оставалось теперь метр десять. Может, меньше. Я перестал мерить.
— Не трогай ножницы, — тут же сказала Лера, хотя я и не собирался. — Денис, слышишь? Пункт четыре. Даже не смотри на них агрессивно.
— Я на них смотрю с любовью и уважением! — рявкнул я. — Тринадцать секунд, Лер!
— Я считаю!
— Э, мужик! — заорал с полки Толик, и банка заплясала по дереву, расплёскивая рассол. — Ахмат! Ты чё, перебрал? Ты совсем там на своём совхозе одичал? Я ж тебя знаю, ты в девяносто восьмом у Ашота ведро шашлыка спёр! Я всё про тебя помню, слышь!
Котя, распушённый, как ёршик для бутылок, спрыгнул с прилавка, шлёпнулся на пол рядом с лотком и уставился в щель. Смотрел, не мигая, тем взглядом, которым смотрит на Толика по ночам. Ножницы на секунду замерли, как будто это их немного смутило.
Нам и секунды хватило.
Лера снова прижала кулон Фине к шее. В то же место, под ухо, где под ледяной кожей шёл её медленный подземный пульс. Иней уже почти растаял, обсидиан мокро блестел, но от него всё равно тянуло таким холодом, что я почувствовал его щекой, хотя стоял в двадцати сантиметрах.
Фина вздрогнула. Всем телом, от пяток до макушки, как от удара током.
И глаза у неё распахнулись. Не мутные бараньи щели, а её глаза, голубые, круглые, на одно мгновение абсолютно человеческие. В них был такой ужас, чистый, детский, первородный, что у меня перехватило горло. Так смотрит человек, который проснулся под водой. Диафрагма под моими руками судорожно сжалась, рёбра рванулись наружу, она попыталась вдохнуть.
Зубы приоткрылись. На полсантиметра, не больше. Между ними тёмная щель и смятая в лепёшку батина ручка, которая тут же вывалилась мне на кроссовок.
Пальцы совать было бессмысленно, это я уже понял. Нужно было что-то, что не сломается. Что-то тяжёлое, клиновидное, такое, что не жалко, хотя жалко было всё. Глаза сами метнулись по залу, привычно, как по полкам на инвентаризации. Стеллаж с лапшой: пластик. Прилавок: ДСП. Швабра: дерево, сломается, Фина швабру точно перекусит играючи.
«Чёрный Двигатель» стоял прямо у входа, в двух шагах. Чёрный, клёпаный, с органными трубами, сыто шипящий паром, как будто ему вообще всё равно, что тут происходит. И из его брюха торчал рожок. Латунный, увесистый,