Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Денис, — сказала она медленно. — Они пульсируют.
— Я вижу, что пульсируют.
— Нет, ты не видишь. Слушай. — Она подняла ладонь, как дирижёр. За дверью чавкнули копыта, сотня ног в один такт. И линии на спине Фины вспыхнули ярче. Чавк, вспышка. Чавк, вспышка. — В ритм. Они идут в ритм стаду. Её тело шагает вместе с ними, даже когда она стоит.
— И что это нам даёт? Кроме бессонницы.
— Реактор. — Лера шагнула ближе, глаза у неё стали совсем тёмные, сапфир ушёл в черноту. — Штерн что говорил? Она работает на завершении дел. Ей обязательно надо закончить начатое, иначе перегрев. Это её контур охлаждения. А Пастух дал ей задачу: «молчи и иди на убой». Ты понимаешь? Для её мозга это приказ, который сейчас в процессе выполнения. Она его делает. Как пол восьмёрками. И пока задача не закрыта, челюсть не разомкнётся. Хоть ты все отвёртки в Москве об неё переломай.
— Банки, — сказал я. — Я же дал ей банки. Две банки.
— Две банки против Великого, Денис. Это несерьёзный приоритет. — Лера стянула с шеи цепочку, и кулон закачался у неё в руке, белый, мохнатый от инея, как сосулька. — Нужна команда выше рангом. Биологическая. Такая, которую тело выполнит само, до мозга, до приказа, до чего угодно. Которая заставит её раскрыть рот немедленно.
— Зевнуть? — тупо спросил я. — Чихнуть? Я перцем могу…
— Вдохнуть.
Она подняла кулон, и я понял.
— Лёд… Это же как… там на шее сонная, там нервы, Штерн на снимке показывал, этот, блуждающий…
— Вот именно, у неё там узел, — Она уже стояла у Фины за плечом. Руки у Леры не дрожали, только кольцо на большом пальце она прокрутила два раза, быстро, по привычке. — Если по нему ударить холодом, организм решит, что тонет. Что захлёбывается в ледяной воде. И сделает вдох. Судорожный, на полную, через рот, не спрашивая разрешения. Рефлекс, а рефлекс нельзя отменить приказом, его даже Пастух не отменит. Рефлексам сотни миллионов лет, они старше любых сущностей.
— Ты уверена? Я вот нет…
— И я нет, — Она чуть улыбнулась, криво. — Но это не Ютуб. Это я на себе проверяла. В девятом классе, в проруби на Крещение, поспорили с девчонками.
— Ты в проруби ныряла?
— Я много чего делала, чтобы казаться нормальной. Ты держишь упор или нет?
Таймер показывал сто двенадцать.
Упор. Мне нужно было что-то, что встанет между зубами и не согнётся. Отвёртка уже отработала своё. Я лихорадочно перебрал в голове содержимое мультитула, как перебираю в кассе сдачу. Шило… нет, мелко. Нож, сломается или отрежет мне палец. Ножницы… смешно.
Открывалка? Открывалка была толстая, литая, батя ещё говорил: «Этим можно бутылку с пивом открыть на морозе, когда руки не гнутся».
Я защёлкнул обратно погнутую отвёртку, перехватил ручку поперёк. А если сам корпус? Там стальной цилиндр толщиной в мой палец. Если всунуть его боком, между коренными, как кляп…
— Готов, — сказал я.
— Держи её за голову. Крепко. Она дёрнется.
— Она меня в стену дёрнет.
— Значит, держи очень крепко.
Я перехватил Фину сзади, левой рукой обнял её за лоб, прижал затылком к своему плечу. Шишки на её лбу были горячими, как батарея, хотя кожа вокруг оставалась ледяной. Правой рукой я держал мультитул у её губ. Капа под губами вздулась пузырями и пахла горелым воском, как свечка, которую забыли задуть. От Фины несло дождём и «Шаумой», и сквозь этот запах всё равно лез ланолин и кислый силос, как будто стадо уже было внутри неё.
— Фин, — сказал я ей в ухо, тихо, чтобы Пастух не слышал, хотя он, конечно, слышал всё. — Это будет очень холодно. Ты потерпи, ладно? Потом кофе сделаю. С тремя ложками. С пенкой из «Двигателя». Ты такой ещё не пробовала.
Горизонтальные зрачки не шелохнулись.
За дверью что-то тяжело, медленно качнулось. Я услышал это даже не ушами: ботало пошло на замах. Медь проехала по воздуху, где-то там, наверху, в жирном пару, и звон ещё не родился, но кости у меня уже заныли заранее, предвкушая.
Ножницы в лотке развели лезвия во всю ширину…
— Лера…
— Я перебью частоту! — крикнула она. — Готовь упор!
И с размаху, всей ладонью, впечатала обледеневший обсидиан Фине в основание шеи, туда, где под кожей бился её медленный пульс. Сорок восемь ударов в минуту, тяжёлых, как молот.
Иней зашипел. Честное слово, он зашипел на её коже, как вода на сковородке.
Фину выгнуло так, что она оторвала меня от пола. Я повис на ней, ноги болтались в воздухе. Всё её тело свело одной длинной судорогой, от пяток до макушки, линии на спине полыхнули чёрно-багровым, а потом погасли разом, будто кто-то выбил пробки. Ребра под моими руками рванулись наружу. Она пыталась вдохнуть. Она хотела вдохнуть так, как хочет вдохнуть утопающий, всей грудью, всем, что у неё было.
А рот оставался закрыт.
Секунду. Две. Я видел, как дрожат её челюстные мышцы, как два приказа столкнулись у неё под кожей, как бараны лбами. «Молчи». «Дыши». Желваки ходили ходуном. Из носа у неё пошла кровь, тонкой красной ниткой.
— Давай, — шептала Лера. — Давай, давай, девочка, ну давай же…
И челюсть щёлкнула.
Звук был такой, как будто сломался сухой сук. Зубы разошлись. На сантиметр, не больше, но разошлись, и между ними, в тёмной щели, натянулась жёлтая плёнка расплавленной капы, как сыр на горячей пицце.
Я вогнал мультитул боком, между коренными, раньше, чем успел подумать. Сталь заскрежетала о зубы. Челюсть тут же попыталась сомкнуться обратно, и я почувствовал, как корпус ручки, батин подарок на восемнадцать лет, начал гнуться у меня в пальцах, медленно, с тихим потрескиванием.
Но держал.
Фина втянула воздух. С хрипом, с присвистом, глубоко, всей грудью. И горизонтальные зрачки дрогнули.
Я сунул два пальца ей в рот, за край капы. Полимер был горячий, мягкий, липкий, он прикипел к дёснам и тянулся за пальцами нитками. Я подцепил его ногтями, как крышку йогурта.
И где-то над крышей ботало дошло до конца замаха.
— Тяни! — крикнула Лера. — Денис, тяни сейчас!
Я потянул!