Чужой суд - Александр Фрост

— Товарищ подполковник.

— Артур Богданович.

— Артур Богданович, — сказал Астахов. — Источники не рассказывают.

— Источники не называют, — поправил Клименко. — А методика рассказывается, для этого и существуют занятия.

Он сцепил пальцы.

— Я вам объясню, зачем мне это, — сказал он. — У меня в отделе двенадцать оперативников. У десяти из них раскрываемость средняя по области. У вас — вдвое выше. Либо вы гений, либо у вас есть система.

— Скорее первое, — сказал Астахов.

Клименко улыбнулся — вежливо, без веселья.

— Вот видите, — сказал он. — Вы даже пошутить не смогли всерьёз.

Дело Никодимова раскрылось на двадцать третьи сутки, и раскрылось так, как раскрывается девять дел из десяти: по деньгам.

— Значит, так, — сказал Шмелёв, раскладывая распечатки. — Я взял всех, кто в тот вечер сдавал выручку. Двадцать два человека, все продавцы с рядов. Проверил каждого.

— И?

— И девятнадцать чистые, — сказал Шмелёв. — Двое условно: у одного долги по микрозаймам, у второй муж сидел. Обоих отработал — алиби.

— А двадцать второй?

— А двадцать второй, Мишань, самый интересный. — Шмелёв положил лист. — Юзефович Роман Аркадьевич, тридцать один год, торгует бытовой химией в четвёртом ряду. Второго сентября выручку сдавал в семнадцать пятьдесят, есть свидетели.

— И?

— И у него в тот же день, второго сентября, истекал срок по договору с одной конторой, — сказал Шмелёв. — Он в мае занял восемьсот тысяч под товар. Не в банке. У людей.

— У каких?

— У приличных, — сказал Шмелёв с отвращением. — Тех, которые не бьют, а подают в суд и забирают квартиру. Что, в общем, хуже.

Астахов взял распечатку.

— Что он делал вечером?

— Вот, — сказал Шмелёв. — По его словам — уехал домой в восемнадцать. По биллингу — его телефон в восемнадцать сорок находится в зоне базовой станции на Заводской. То есть на рынке.

— Он говорит, что уехал.

— Он говорит, что уехал, — кивнул Шмелёв. — И телефон, конечно, «мог остаться в машине, а машина стояла на стоянке у рынка».

— Стоянка платная?

— Платная, — сказал Шмелёв и улыбнулся впервые за три недели. — С камерой на въезд и выезд. Его машина выехала в девятнадцать двенадцать.

Астахов положил лист.

— Тридцать минут, — сказал он.

Юзефовича взяли двадцать шестого сентября.

Он ломался четыре часа, и все четыре часа это было тяжело смотреть, потому что он был не бандит и не мразь, а обыкновенный человек тридцати одного года, который в мае занял восемьсот тысяч на партию товара, а товар не пошёл.

— Я не собирался, — сказал он на пятом часу. — Я вам сто раз скажу и на суде скажу: я не собирался.

— Зачем вы вернулись?

— Просить, — сказал Юзефович. — Я хотел попросить у него взаймы из ящика. До понедельника. Я в понедельник должен был машину продать.

— Из чужих денег?

— Я бы вернул! — Он ударил ладонями по столу. — Я бы в понедельник вернул! Он бы никому и не сказал, у него ящик один, он бы утром отдал, как всегда.

— И что он ответил?

Юзефович замолчал.

— Роман Аркадьевич.

— Он сказал: нет, — проговорил тот. — Он сказал: Рома, это не мои деньги.

— И?

— И я стал просить, — сказал Юзефович. — Я его за плечи взял. Я не бил, я просто взял. А он старый, он упал.

Он поднял глаза, и в них было то, что Астахов видел за два года шесть раз и не привык.

— Он упал и головой об угол ящика, — сказал Юзефович. — Начальник, он от этого упал! Я его толкнул, а он...

— Эксперт установил три удара.

— Я его потом ударил, — сказал Юзефович очень тихо. — Два раза. Он лежал и хрипел, и я испугался, что он встанет.

Он закрыл лицо руками.

— Я деньги взял, потому что уже всё, — сказал он глухо. — Раз уж так.

Ящик нашли в гараже у Юзефовича, за верстаком, вместе со ста восемьюдесятью четырьмя тысячами из двухсот двенадцати.

Двадцать восемь тысяч он уже потратил — отдал часть долга, чтобы выиграть неделю.

Дело ушло к Кожухарю в начале октября.

— Убийство, сопряжённое с разбоем, — сказал следователь, листая. — Признание, вещественные, биллинг, камера со стоянки. Тут суд будет короткий.

— Да.

Кожухарь поднял глаза.

— Михаил Сергеевич, вы почему такой?

— Какой?

— Как будто вы не раскрыли, а проиграли, — сказал Кожухарь.

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Этому человеку семьдесят лет в этом городе. Он тут с семьдесят восьмого сторожил рынок, когда он ещё колхозным звался. За ним год смотрели из палатки напротив и писали в тетрадку, кто к нему ходит. Его искали, за ним следили, о нём собирали сведения.

— И?

— И убил его сосед по рынку за двести тысяч, — сказал Астахов. — Потому что не смог отдать долг за партию бытовой химии.

Кожухарь закрыл папку.

— Вы знаете, что это самое частое в нашей работе? — сказал он.

— Знаю.

— Тогда что вас гложет?

— То, что я год ходил не туда, — сказал Астахов. — Я год смотрел на палатку и на женщину в очках, а надо было смотреть на четвёртый ряд.

Следователь помолчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — А ведь это не одно и то же.

— В смысле?

— Юзефович его убил, — сказал Кожухарь. — А палатка год записывала, кто к нему ходит. Это два разных факта, и второй никуда не делся оттого, что первый оказался скучным.

Он подвинул к себе бланк.

— И вот что я вам скажу как следователь с двадцатью тремя годами, — сказал он. — Я это видел трижды. Когда за человеком долго смотрят, вокруг него портится воздух. Не мистика, а обыкновенная механика: человек становится осторожным, начинает жить не так, менять привычки, ссориться. И вокруг него растёт вероятность.

— Вероятность чего?

— Всего, — сказал Кожухарь. — Скучного в том числе.

К матери