Как укусить вампира - Лена Тулинова

На дуэль ранним субботним утром Пьер ехал, как на казнь. Экипаж мягко покачивался, но это не успокаивало. Секунданты, однокурсник и двоюродный брат, помалкивали. Они вчера вечером долго отговаривали Безрукова, не понимая, для чего рисковать из-за какой-то, как высказался кузен, «недалёкой самочки». Но ведь дело-то было отнюдь не в Зинаиде! Честь Пьера была задета, самолюбие ранено так, что больно дышать. Любое напоминание бередило эту рану. Как можно было позволить Арсенину праздновать победу?

Между тем, спроси его кто-нибудь, чем именно он так задет — Пьер вряд ли ответил бы. Возможно, самим существованием на свете обаятельных негодяев и маленьких дряней, или как там выразился Алекс.

А вот и место дуэли, за бывшим Арсенальным приказом, как раз там, где заканчивался глухой кирпичный забор и неприметная калитка выходила на смотровую площадку. Отсюда открывался отличный вид и на широкую реку Ольжу, сейчас такую тёмную, в серомраморном наряде. Памятная стела на том берегу — как воздетый к небу меч. Облака — как меха, которым никак не согреть озябший от мартовского ветра город.

Алексей Арсенин, Серж Карповский и ещё один секундант, имя которого Пьер запамятовал, уже ожидали у каменного парапета.

— Наконец-то, — процедил Арсенин, — я уж думал, ты труса празднуешь. К барьеру, неудачник!

— И всё-таки я бы предпочёл, если бы дуэль была магической, — мечтательно сказал кузен, Дмитрий Безруков.

Пьер одёрнул двоюродного брата: не время оспаривать условия, всё это следовало обсудить ранее.

— Менять оружие? Нетушки, — насмешливо сказал Алекс. — К тому же всем известно, что Безруков — говорящая фамилия. Стрелок из него аховый!

Сложно было не вестись на его оскорбления, и Пьер вёлся. Внутри всё так и пылало: от обиды, от унижения, от оскорблённого достоинства. Тем более, что в прошлый раз он, конечно же, плохо показал себя на стрельбище вовсе не из-за неумения стрелять. А сейчас уж он Арсенину покажет!

Они разошлись, повернулись лицом друг к другу и выстрелили почти одновременно. Пьер точно видел, что попал, он видел, как белая рубашка заалела на теле недруга, но в глазах стремительно темнело. Отчего-то стало тяжёлым тело, голова так и вовсе как пушечное ядро сделалась, такой большой, увесистой, неповоротливой. Безруков не ощущал боли — только тяжесть. Она придавила его к земле, и тут же он услышал:

— Давай сюда колбу, Карповский. Ну же, быстрее!

— Господа, в чём дело? — голос Дмитрия зазвенел от волнения.

— Разберись с ними, Головинцев, — буркнул Арсенин.

Затем звуки сделались неясными, слова неразборчивыми, а потом и вовсе на какое-то время пропали. Вместе с тяжестью. Необыкновенная лёгкость появилась во всём теле, и Пьер обрадовался: спасение, близко спасение! Ему даже на мгновение показалось, будто он видит далёкий свет. Однако эти прелестные ощущения были грубо оборваны ледяным голосом во тьме:

— Отныне ты будешь жить во тьме, пить человеческую кровь и служить роду Арсениных! Встань и иди.

Это напоминало окончание какого-то нелепого ритуала.

Что за глупости? Пьер уже хотел сказать это вслух — глупости и вообще чепуха, как он может встать, если его ранили? Но вдруг встал, и открыл глаза, и закричал, схватившись за лицо. Его жгло, будто огнём. И не только лицо, но и руки, да и всё тело чувствовало себя как на раскалённой сковородке!

— Об этом мы не подумали, — озабоченно сказал Серж, накидывая на Пьера плащ, покрывший его с головой.

— Подумаешь, — небрежно сказал Арсенин. — Затолкай его в карету.

Пьер не мог даже оглядеться, суконный плащ закрывал лицо. Но усилием воли взял себя в руки и спросил:

— Что с моими людьми?

— Да в порядке твои люди, — Арсенин, похоже, и не думал теряться или о чём-либо переживать. — Придут в себя.

— Ты подлец, — бессильно сказал Пьер. — Что ты сделал?

— А ты не догадался? Я по дороге объясню, — сказал Алекс.

В карете он, судя по звукам, опустил занавески на окнах и спросил:

— Ну как? Можешь выглянуть?

Рука Сычёва распухла вдвое, сукровица проступала сквозь толстый слой бинтов и рукав рубахи. Однобортный темно-серый кафтан лежал на стуле, а сам городовой стоял и демонстрировал всем желающим своё боевое ранение.

— А Зорина говорила — тварь не заразная! — ныл городовой. — Придётся теперь к врачу идтить.

— А ты ещё не сходил? — ахнул кто-то из сочувствующих. — Это же дело серьёзное! Да и потом, за ранение полагается повышение, медаль…

— Это за пулевое, а тут не пойми кто тяпнул, — с трудом шевеля пальцами, досадливо сказал Сычёв и посмотрел на Зорину.

Она сделала вид, что взгляда не заметила. В её углу, где стояли стол, стул и ширма, было почти уютно, только из окна поддувало. Впрочем, ветер сегодня вечером был тёплый и пах молодой зеленью. А ещё наспех смоченной быстрым дождём пылью. И чем-то сладковатым — весенним. Может быть, уже начали где-нибудь яблони или вишни цвести?

— Через полчаса выходим, — напомнил аккуратист Никишкин, посмотрев на большие стенные часы с маятником. — Ты как, Сыч?

— А никак, — сказал Сычёв. — У меня жар и воспаление. Да-с! Воспаление!

— Давай посмотрю, — смилостивилась Дина.

— Ты боевой маг и монстролог, — сказал Никишкин, — а не лекарь. Твое дело химеру рушить, вампира гробить или оборотня серебряной стрелой стрелить. А руки постовым лечить ты не можешь, нет у тебя полномочий.

— Я училась не только тому, как монстров рушить, — ответила Зорина с обидой. — В академии много что проходят. Давай свою руку.

Заражение от укуса химеры было серьёзное, зря Сычёв с утра не расстарался как следует рану промыть и прижечь, да смазать чем-нибудь. И правда «воспаление-с», что ж ты будешь делать.

— Терпи, — предупредила Дина и чиркнула пальцем о столешницу.

Сычёв напрягся, увидев, как от этого жеста на кончике Дининого пальца загорелось голубоватое, почти прозрачное пламя, будто от газовой горелки. Даже носом повёл.

— Не-не-не, — сказал он. — Ты лучше… Я лучше к доктору!

— Да не бойся, это почти не больно, — голосом самого лучшего на свете пытошных дел мастера сказала Зорина. — Совсем-совсем, то есть практически… Ну, как будто комарик укусит!

Городовой запаниковал, и