Дикарка для Альфы - Рая Вельс

То, что её здесь не приняли сразу, стало понятно без единого слова.

В одних глазах читалось откровенное раздражение новенькой, в других — злая насмешка, в третьих — глухое, сытое равнодушие, за которым таилось что-то гораздо более опасное. Кто-то демонстративно отворачивался при её приближении, кто-то тихо прыскал в кулак, указывая пальцем на её старую куртку, а кто-то впивался в неё взглядом с такой тяжелой неприязнью, будто она уже успела совершить перед ними нечто непростительное.

Нея не ждала тёплых объятий. Но она искренне не могла понять причину этой мгновенной отверженности. Весь этот чужой мир вынес ей жестокий приговор ещё до того, как она успела назвать своё имя или сделать первый самостоятельный шаг по этим скрипучим ступеням.

Комната оказалась рассчитана на четверых.

Три кровати уже обрели своих постоянных хозяек: на одной валялась раскрытая косметичка с исшарканными тюбиками, на другой была небрежно брошена мятая яркая кофта, а на третьей, поверх подушки, покоился телефон с распутанными наушниками. Лишь четвёртое место у самого окна пустовало, встретив новенькую ровным прямоугольником сложенного казённого белья и старым, просевшим матрасом.

— Здесь будешь жить, — коротко бросила воспитательница, указав подбородком на свободный угол. — Правила висят на этаже. В десять отбой. Не шуметь.

Не дожидаясь ответа, женщина вышла, громко хлопнув дверью.

Опустив чемодан на пол, Нея присела на самый край матраса и посмотрела в окно. Но вместо неба или хотя бы крошечного клочка синевы её взгляд упёрся в глухую, покрытую копотью кирпичную стену соседнего хозяйственного корпуса.

Лишь сейчас, почувствовав резкое головокружение и тошноту, она вспомнила, что с самого утра не держала во рту ничего, кроме нескольких глотков воды. Сборов в Огнеевке было слишком много, мысли путались, а здесь никто и не подумал поинтересоваться, сыта ли приехавшая издалека девчонка.

Желудок болезненно сжался, но сил идти куда-то, просить или искать еду попросту не оставалось. Сняв куртку, Нея аккуратно пристроила её поверх чемодана и, не раздеваясь, опустилась на жёсткое покрывало, прикрыв глаза.

Относительная тишина длилась недолго.

Ближе к девяти вечера коридор ожил. По паркету прокатилась волна девичьего смеха, где-то в конце здания с грохотом хлопнула дверь, раздались торопливые шаги — местная жизнь кипела вовсю, совершенно не замечая чужого горя.

А затем эти шаги стали приближаться к её комнате.

Возле самого порога они замерли. Ручка дёрнулась, и дверная створка чуть приоткрылась, впуская полоску тусклого коридорного света.

— Она что, вырубилась уже? — раздался шепот.

— Да ну, притворяется. Напугалась, походу.

— Дай гляну…

Кто-то насмешливо и громко хмыкнул.

— Это её привезли?

— Из глуши откуда-то. Сразу видно, по шмоткам.

— Вы на чемодан её посмотрите! С таким ещё при царе Горохе в ссылку ездили.

— А волосы? Белые совсем. Какая-то ведьма или альбинос.

— Или больная просто.

За дверью раздался тихий, дружный смех нескольких девичьих голосов.

Нея лежала неподвижно, затаив дыхание. Пальцы едва заметно сжали края покрывала.

Дверь закрылась, но спустя всего несколько минут щель образовалась снова.

За ней сменяли друг друга новые лица и голоса — девичьи, мужские, раздавался скрип паркета, шёпот и обрывки чужих, совершенно недобрых разговоров. Казалось, за этот вечер поглазеть на новенькую успела добрая половина центра. На неё смотрели как на диковинный, бракованный экземпляр в музее, абсолютно не думая, что «экспонат» всё слышит и понимает.

— Глянь, даже не дёргается. Точно спит.

— Строит из себя недотрогу. Приехала, нос задрала, даже «здравствуйте» в коридоре никому не сказала.

— Ничего... Здесь с таких быстро спесь сбивают. Пару дней — и шёлковая станет.

При этих словах где-то глубоко внутри у Неи вспыхнуло нечто дикое и горячее, чему она не могла дать названия. Это не было обычной девичьей обидой или болью. Глухая, злая волна подкатила от самого сердца, заставив её пальцы сжаться в кулаки с такой сокрушительной силой, что ногти больно и глубоко въелись в ладони. На секунду Нее захотелось вскочить, сорвать эту дверь с петель, схватить говорившую девицу за горло и заставить замолчать навсегда.

Этот порыв был настолько чужим, мощным и диким, что Нея сама испугалась собственной реакции.

Заставив себя сделать медленный, судорожный вдох, она разжала пальцы. На коже остались четыре глубоких, багровых полумесяца, но эта физическая боль хотя бы ненадолго заглушила ту, что принесли с собой чужие жестокие слова.

Около десяти часов в комнату наконец вернулись её соседки. Они не стали знакомиться. Лишь переглянулись, смерили лежащую на кровати Нею холодными взглядами, шумно разобрали свои постели и улеглись.

Вскоре помещение наполнилось чужим, неравномерным дыханием: кто-то тихо посапывал, укрывшись с головой, кто-то постоянно ворочался на прогибающейся металлической сетке, кто-то смутно и тревожно бормотал во сне.

Нея лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серый потолок и вслушиваясь в каждый шорох. Здесь всё звучало неправильно, всё отталкивало — не те скрипы деревянного пола, не тот шум ветра за окном, не та тишина между звуками. В Огнеевке даже одиночество казалось родным, тёплым и понятным. Здесь же чужим и враждебным ощущался сам воздух.

Когда глубоко за полночь здание окончательно погрузилось в сон, Нея бесшумно села на кровати.

Осторожно, стараясь не потревожить скрипучие пружины, она наклонилась, подтянула к себе старый чемодан и тихо щёлкнула металлическими застёжками. В звенящей ночной тишине этот звук прозвучал подобно выстрелу.

Девушка замерла, почти перестала дышать. На соседней койке девчонка невнятно забормотала что-то про ключи, перевернулась на другой бок и снова затихла.

Убедившись, что все спят, Нея приподняла тяжёлую крышку.

Её имущество выглядело совсем скромно: пара аккуратно сложенных футболок, тёплый свитер, джинсы, две потёртые книги с пожелтевшими страницами, папка с документами да жестяная коробка с лекарствами. Она медленно перебирала эти вещи, касаясь пальцами каждого из них чуть дольше необходимого — будто опасаясь, что вместе с ними истлеют и её воспоминания.

На самом дне, завёрнутые в чистый носовой платок, покоились старые отцовские наручные часы на потёртом кожаном ремешке.

Нея бережно взяла их в ладонь. Когда-то ей казалось, что этот механизм вечен: его мерный, успокаивающий стук сопровождал каждое отцовское утро и каждый их семейный вечерний чай. Она провела подушечкой пальца по глубокой царапине на стекле и машинально попыталась прокрутить заводную головку.

Ничего. Стрелки застыли намертво, словно время для этого предмета остановилось в