Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Ты за ней присмотри, ладно? — сказал Игорь. Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были красные, то ли от дыма, то ли от чего-то ещё. — Я почему-то не могу. Сил нет. Всё время устаю. Сам не знаю отчего. Сплю по десять часов, встаю и уже устал. Ем, ем, а сил нет. Будто из меня кто-то… — Он не договорил. Махнул рукой с сигаретой. — Возраст, наверное. Полтинник скоро.
— Присмотрю, — сказал я.
— Ты хороший парень. — Он кивнул. — Я сразу понял.
Он затушил сигарету о край банки. Аккуратно, до конца. Сунул пачку обратно под верстак.
И я понял, глядя на него, что он ничего не видит. Ни корней, ни мамы в огороде, ни серой мебели. Для него всё нормально, дом, работа, урожайный год. Но где-то очень глубоко, под всеми этими сорока стульями, что-то в нём всё-таки чувствовало. Чувствовало, что из него кто-то пьёт. Последний живой кусок, который ещё не пророс. Как сердцевина в старом бревне, когда всё вокруг уже труха.
— Слушай, — сказал Игорь уже другим голосом, бодрее, будто встряхнулся. — Вот.
Он снял с верстака недоделанный стул. Тот самый, со спинкой, на которой годовые кольца складывались в лицо. Ножки он, оказывается, приделал ночью, или утром, я не знаю когда. Стул стоял на четырёх ногах, светлый, ещё не серый, пахнущий свежей стружкой.
— Довезёшь? Это тебе. Спинку я потом доделаю, приеду, поправлю. Мерки у меня записаны.
Я посмотрел на спинку. Кольца были просто кольцами. Сучок там, где вчера мне привиделся глаз.
Отказаться я не смог. Ну как откажешь человеку, который ночью делал тебе стул, потому что у него руки просят.
— Спасибо, Игорь, — сказал я и взял стул.
Он был тяжелее, чем выглядел.
Я вышел из гаража со стулом в руках и увидел их через окно кухни.
Марина Николаевна обнимала Леру. Стояла, прижав её голову к своему плечу, и гладила по волосам. Медленно, от макушки к затылку, к шее, и снова, как гладят кошку или маленького ребёнка, который проснулся от плохого сна. Говорила что-то. Я не слышал через двойную раму, но видел, как двигаются губы.
«Ты у меня худенькая. Кушай. Ты же наша».
Лера улыбалась. Кивала. Подбородок у неё дрожал. Я это видел даже отсюда, с дорожки, сквозь стекло и герань на подоконнике.
Потом Марина Николаевна отпустила её и стала совать в руки пакеты. Один большой, полиэтиленовый, с пирогом, завёрнутым в полотенце. И банку. Трёхлитровую, с тёмно-вишнёвым, почти чёрным, и с бумажным квадратиком на крышке.
Лера взяла. Обе вещи. Прижала банку к груди, как мама прижимала её саму.
Я знал, что она её выльет. В первую же урну на заправке. Или в сток у магазина. Или в унитаз в подсобке, и потом будет мыть его «Белизной» полчаса.
И я знал, что ей от этого больно. Что каждый раз, когда она выливает компот, она выливает что-то, что ей дала мама. Своими руками, с любовью. Мама, которая её не помнит наполовину, но всё ещё гладит по голове.
Я поставил стул на дорожку и стоял, пока Лера не вышла на крыльцо.
Такси обещали через двадцать минут. Мы стояли у калитки. Лера держала пакет с пирогом и банку, я держал стул и рюкзак. Пакет с остатками воды и консервов Лера оставила в шкафу, в коробке.
Баба Валя опять стояла у своего забора. Опять в ватнике. Обрывать ей было уже нечего, смородина облетела, так что она просто стояла и смотрела. Увидела Леру, перекрестилась, как в первый день. А потом посмотрела на меня. Долго. На стул в моих руках. И кивнула. Не одобрительно, как в первый раз, а по-другому. Так кивают своему, соседу, с которым каждый день здороваешься у колонки. Как будто я теперь тоже местный.
Я кивнул в ответ. И подумал, что от этого кивка мне почему-то не по себе.
— Лер, — сказал я. — Слушай. Про лут.
Она посмотрела на меня искоса.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я всегда серьёзно про лут.
— Ну.
— У нас был договор. Ты помнишь. Про лут, делим все Правила Профессора пятьдесят на пятьдесят. Мне это нужно как щит. Если квас не поможет на втором уровне, если Магазин решит пустить в меня корни… — Я покосился на дом. Корни теперь звучали иначе. — Мне без дополнительной страховки никак, Лер.
— Я помню, — сказала она ровно. — Мел твой. Я не спорю.
— Да погоди ты. — Я перехватил стул поудобнее, он соскальзывал. — Короче, мелом сначала ты пользуешься. Делаешь со своими, что надо. С мамой, с папой, с корнями. Сколько надо, столько и делаешь. Потом, когда закончишь, сдаёшь мне на склад.
— На склад…
— На ответственное хранение. Без процентов. — Я сделал паузу. — Но хранение я тебе всё равно посчитаю, так и знай. Рублей пятьсот в сутки. Это по-божески, у Каруми я брал больше.
На самом деле для Леры я был готов хранить вообще бесплатно. Но жабо-бухгалтер не позволил вслух сказать иначе.
Лера молчала. Смотрела на меня поверх банки с компотом.
Я знал, что она понимает. Она всегда всё понимает, это её проклятие. Она знала, что мне этот мел нужен. Что это не каприз, а вопрос того, останусь я человеком или стану ещё одной секцией в стене магазина. Что я жмот, что я за пятьдесят копеек торгуюсь с потусторонним контролёром. И что сейчас я только что подвинул себя в очереди за собственным спасением. Добровольно. Без компенсации.
Для меня это было почти признание в любви. Ну, может, не совсем. Но по моим меркам близко.
Она не сказала «спасибо».
— Жмот, — сказала она.
И это было оно самое. Я услышал.
— Домовитый, — поправил я.
Она отвернулась, посмотрела на дорогу. Ветер шевелил её пепельные пряди.
— Я никому этого не показывала, — сказала она тихо, не глядя на меня. — Погреб. Корни. Тетрадь. Ни подругам. Ни психологам, ни одному из девяти. Ни Сергуньке. Он знал сам, он вообще всё знает, но я ему не показывала. Он сам однажды сюда приехал и походил вокруг забора, отец рассказывал. А потом молча ушел.
Она помолчала.
— Ты первый, кого я привела домой.
Я переступил с ноги на ногу. Стул упирался ножкой мне в колено.
— Ну,