Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Котя хороший, — сказала Лера.
— Котя хороший, как и монстряки, они платят. А Толик?
— Толик ужасный.
— Вот видишь. А ты не сбежала.
Она снова фыркнула, совсем тихо. И в этот момент из-за поворота выползла белая «Шкода» с шашечками.
Стул в багажник не влез. Водитель предложил оставить, сказал, что приедет на «Газели» и привезёт за отдельную плату. Я отказался. Посадил стул себе на колени, ножками вверх, обнял его, как ребёнка, и мы поехали.
Лера сидела рядом. Банку с компотом поставила в ноги, придерживая ботинком. Пакет с пирогом держала на коленях.
За окном опять поплыли заборы, сосны, газовые трубы. Дом Соколовых скрылся за поворотом, последним мелькнул резной конёк на крыше.
— Слушай, — сказал я, когда мы выехали на трассу. — А тётя Ира в курсе?
— Чего?
— Всего. Корней. Компота. Твоих родителей. — Я пожал плечами, насколько позволял стул. — Она же родственница. И она про Изнанку знает, она мне про домового инструктаж читала, как по методичке. Я ещё думал, откуда риелтор такое знает.
Лера помолчала.
— В курсе, — сказала она. — Это я её ввела. В тему. Мне было четырнадцать, я больше не могла одна. Она мамина двоюродная сестра. Я ей всё рассказала, а она поверила. Сразу. Без психиатров. Просто взяла и поверила. Потому что она… ну… она всегда верила во всякую чертовщину. А тут наконец получила доказательства.
— И что она?
— Она пыталась. Сначала. Привозила каких-то бабок, свечи, иконы. Священника один раз. Он постоял у калитки, перекрестился и уехал, даже во двор не зашёл. Потом она начала разбираться. Нашла себе… знакомых. По ту сторону. Поэтому она теперь так хорошо знает, кому какую квартиру можно сдавать.
— А потом?
Лера смотрела в окно.
— А потом она смирилась, — сказала она. — Лет пять назад. Сказала мне: «Лерочка, им хорошо. Ты же видишь, им хорошо. Может, не надо?» И перестала приезжать. Звонит маме по праздникам. Мама говорит, что Ира совсем заработалась.
— А ты нет.
— А я нет.
Она сказала это так просто, без нажима, что я сразу поверил. Не смирилась и не смирится. Хоть корни дорастут до Литейки, хоть до Кремля.
Через десять минут она заснула.
Сначала её голова качнулась вперёд, на ухабе. Потом откинулась на подголовник. Потом, на повороте, легла мне на плечо. Тяжело, сразу всем весом, как ложится человек, который вообще уже ничего не контролирует.
Я замер. Стул на коленях упирался ножкой в подбородок.
Лера спала. По-настоящему, глубоко, впервые за двое суток. Без своей вечной настороженности, без замирания у каждой двери, без пальцев на кулоне. Рот у неё приоткрылся. Совсем не по-королевски, она даже тихонько посапывала. Тушь, размазанная ночью, так и осталась серым пятнышком у виска. Пакет с пирогом сполз у неё с колен, и я поймал его свободной рукой и пристроил ей обратно.
Рука, на которой лежала её голова, начала затекать минут через пять. Как тогда, в «Газели» у Рустама, когда мы ехали с Садовода и она уснула точно так же. Я тогда тоже не шевелился. Сорок минут, до самого депо. Потом руку час не чувствовал.
Сейчас я тоже не шевелился.
Я сидел, обняв стул, и смотрел в окно. И думал, что раньше мне не хотелось домой, потому что дома не было. Общага не дом, вокзал не дом, подсобка… ну, подсобка почти дом, но там Терминал. А у Леры дом есть. Настоящий, с наличниками, с мамой, с пирогом. И туда ей не хочется ещё сильнее, чем мне не хотелось в общагу. Потому что в общагу хотя бы не страшно возвращаться, там максимум сосед-кидала.
Может, поэтому мы так хорошо друг друга понимаем. Ни у неё, ни у меня нет места, где можно расслабиться. Где можно не держать оборону. Нигде, ни в одной точке на карте.
Кроме, как выясняется, плеча другого человека на заднем сиденье такси.
Я всю жизнь считал, что никому ты не нужен, если от тебя нет пользы. Чётко, как в балансе: дебет, кредит, сальдо. Друг из общаги дружил со мной, пока я был ему нужен. Директор держит меня, пока я делаю кассу. Сёстры Вавилона здороваются, пока у меня есть то, что им нужно.
Всё сходилось. Я на этом строил жизнь, и она держалась.
А рядом спал человек, которому от меня сейчас никакой пользы. Совсем. Я сижу и затекаю. Не продаю, не охраняю, не таскаю ящики. Просто сижу. А ей со мной безопасно. Настолько безопасно, что она спит с открытым ртом, и ей всё равно.
Я не знал, что с этим делать. В моей ведомости для такого не было графы.
Решил пока ничего не делать. Просто не будить.
Трасса сменилась МКАДом, потом развязкой, потом пошли промзоны, склады, заборы с колючей проволокой. И вдалеке, за серой полосой железной дороги, показались девятиэтажки Чернопрудово. Серые, панельные, облезлые, с антеннами на крышах и сохнущим бельём на балконах. Самые некрасивые дома на свете.
Я впервые был рад их видеть.
Такси остановилось у магазина. У трамвайной остановки «Продукты 24 (По требованию)» как раз стоял пустой вагон, и вагоновожатая в оранжевом жилете курила у кабины.
Лера проснулась от того, что машина перестала двигаться. Резко, как всегда, сразу открыв глаза. Подняла голову с моего плеча. Посмотрела на меня. Потом на мокрое пятно у меня на куртке. Покраснела, быстро и густо, до самых ушей, и вытерла рот тыльной стороной ладони.
— Я… — начала она.
— Приехали, — сказал я, глядя в окно. — Вон Фина, видишь? Окна моет. Снаружи. В декабре.
Фина действительно мыла витрину. Со стремянки, в капе, тряпкой, восьмёрками.
Я мысленно выдохнул. Что ж, Фина судя по всему успешно продержалась в Магазине без нас с Лерой эти выходные. Надеюсь, что и Котю она успешно накормила.
Лера посмотрела на Фину, потом на меня. Поняла, что я ничего не заметил. То есть поняла, что я сделал вид. Благодарно хмыкнула и полезла за кошельком.
И тут у неё зазвонил телефон.
Она глянула на экран. «Мама». Поднесла к уху.
— Да, мам.
Я слышал голос Марины