Холодные комнаты - Александр Фрост

В кабинете стало тихо.

— Три недели назад, — сказал Астахов.

— Три недели назад. — Шмелёв убрал телефон. — Мишань, я беру назад про прокурора. Прокурор нас выслушает.

Он собрал бумаги и вдруг сказал, не поднимая головы:

— Слушай. Пока не забыл. Я тут на прошлой неделе запросил кое-что не по этому делу.

— Что?

— Записи с камер Северного моста. За апрель.

Астахов очень медленно поставил стакан.

— Зачем?

— Затем, — сказал Шмелёв. — Ты в октябре мне не ответил на один вопрос, а я, знаешь, не привык, когда мне не отвечают. Я подумал: ладно, я сам посмотрю. Там всё равно материал закрыт, я имею право.

— И?

— И мне пришёл ответ. — Шмелёв достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил на стол. — Читай.

Астахов прочитал.

«На ваш запрос сообщаем, что видеоматериалы за указанный период уничтожены в связи с истечением срока хранения (30 суток). Дополнительно сообщаем, что резервное копирование по камерам № 4, 7, 9 в указанный период не производилось в связи с проведением работ.»

— Обычная бумага, — сказал Шмелёв. — Я такие сто раз получал.

— Обычная.

— Только я перед этим позвонил в подрядную организацию и спросил, что за работы. — Шмелёв смотрел на него в упор. — Мне ответили, что никаких работ в апреле по мосту не проводилось. Ни в апреле, ни в марте, ни в мае.

Астахов сложил лист и вернул его.

— Костя. Убери это.

— Почему?

— Потому что я тебя прошу.

— Это не ответ, — сказал Шмелёв.

— Другого у меня нет.

Шмелёв убрал лист в карман — медленно, без обиды, и это было хуже, чем если бы он хлопнул дверью.

— Знаешь, — сказал он, вставая, — я тут подумал: а ведь ты меня в октябре в парк не взял. И живой остался. — Он взял свою куртку. — А если бы не остался? Я бы, между прочим, до пенсии объяснял, почему напарник поехал один.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал Шмелёв беззлобно. — Пошли. Нам к Волоху надо, пока он живой.

Нина Егоровна Астахова жила на Полевой, в доме с аптекой на первом этаже, и открыла дверь раньше, чем сын успел позвонить второй раз.

— Я тебя из окна видела, — сказала она. — Ты машину криво поставил.

— Там снег.

— Там всегда снег. Разувайся.

Ей было шестьдесят два. Тридцать один год она проработала в городской библиотеке на Стеклова, из них восемнадцать — заведующей читальным залом, и это было видно по квартире: книги стояли не как у деда, вповалку, а по системе, и на подоконнике лежал карандаш.

Отца Астахов не помнил. Фамилия у них с Настей была материнская, дедова, и в детстве он этим гордился, не зная почему.

Они сели на кухне. Мать поставила чайник, достала варенье, спросила про работу, он ответил, что работа идёт, она спросила, ест ли он, он сказал, что ест.

Так они разговаривали восемь месяцев.

— Мам, — сказал Астахов. — Я был у деда в доме.

Чайник щёлкнул.

Нина Егоровна не обернулась. Она стояла спиной, у плиты, и Астахов смотрел, как у неё поднимаются и опускаются плечи — раз, второй.

— Ну, — сказала она. — Наконец-то.

— Ты знала.

— Я знала, что рано или поздно. — Она разлила чай, села напротив и посмотрела на него прямо. — Настя тебе ключ оставила?

— Оставила.

— Значит, она успела, — сказала мать, и лицо у неё дрогнуло только один раз. — Я боялась, что не успела.

Астахов положил на стол четвертушку бумаги — записку деда про деньги.

Мать взяла её, прочитала и вернула, не изменившись в лице.

— Мам.

— Что?

— Ты видишь?

Нина Егоровна долго молчала.

— Видела, — сказала она наконец. — До тридцати четырёх лет. Потом перестала.

— Как — перестала?

— Как перестают, — сказала она. — Отворачиваешься. Один раз, второй, десятый. Не смотришь в отражение, не смотришь в толпу, не смотришь на того, кто стоит слишком ровно. Года через три начинает получаться само. Через пять — уже не отличаешь: то ли нету никого, то ли ты не глядишь. — Она отпила чай. — Я двадцать восемь лет не смотрю, Миша. И я до сих пор не знаю, вылечилась я или ослепла.

— Почему?

— Потому что вас было двое, — сказала мать. — И потому что я осталась одна с двумя.

Астахов сидел, положив ладони на стол.

— Дед писал: «из всех троих она одна с головой». Кто третий?

— Пашка, — сказала Нина Егоровна. — Твой двоюродный. Сын дядь Вити. Ты его не помнишь, вы виделись, когда тебе было шесть. — Она поморщилась. — Он в другом городе. Он от этого всего ушёл дальше, чем я.

— Он тоже?

— Он — тоже. — Мать поставила чашку. — И давай мы про Пашку сейчас не будем. У меня к тебе просьба: спрашивай про что-нибудь одно. Я двадцать восемь лет молчала, я не могу вывалить это всё за один вечер.

— Хорошо, — сказал Астахов. — Тогда девяносто восьмой.

Нина Егоровна вздрогнула.

Это было очень заметно — на кухне, где горела одна лампа над столом, и где было тихо, и где мать держала чашку двумя руками.

— Почему девяносто восьмой?

— Потому что в девяносто восьмом эксперт, с которым я работаю, вскрывал утопленника из Ключей и не смог написать причину смерти. Потому что дедова двенадцатая тетрадь обрывается, и в ней вырваны две страницы. И потому что Настя за месяц до смерти спрашивала деда про тавро.

Мать поставила чашку.

Потом встала, вышла в комнату и вернулась с конвертом.

Конверт был обычный, почтовый, старый, с советским ещё гербом на клапане. Она положила его на стол и села.

— Вырвала я, — сказала она. — В ноябре, когда отца хоронили. Приехала, спустилась, нашла последнюю тетрадь и вырвала. Я тогда думала, что вы никогда туда не полезете.

Астахов открыл конверт.

Два листа в клетку, исписанные знакомым дедовым почерком, слегка косым к концу строки.

«14 февраля. Приходил человек. Не тварь —