Сердце зимы - Снежана Чехович
— Надеюсь, ты не занята в пятницу, — сказал он, вырывая меня из раздумий.
— А что?
Но Ронни, уже не слушая, направился прочь через море мшисто-зелёных листьев репейника.
Я щелчком пальцев отправила затушенный окурок в полёт и взяла в рот пару вишнёвых леденцов, которые всегда таскала с собой в кармане. Этим вечером Винус уезжает, и между мной и родителями не останется никакого буфера. Маме будет не на ком срывать своё недовольство, некому будет тормошить отца.
Он совсем ушёл в себя и ни с кем не общался, а все его занятия крутились вокруг ноутбука, с которого он смотрел бесконечные видеоролики, нацепив большие наушники с синей подсветкой. Спускаться к завтраку, обеду и ужину он перестал, и маме приходилось относить еду наверх. Он ел, не вставая с постели, а я забирала грязные тарелки. Иногда мне начинало казаться, что отец не выберется из этого состояния и навсегда останется безынициативным овощем. Иногда во мне крепла уверенность, что он просто придуривается и ищет способы избежать очередных карьерных неудач.
А может, верны были оба варианта, и он навсегда останется безынициативным овощем, ищущим способы избежать очередных карьерных неудач, и всё, что мне останется — это бесконечное мытьё чёртовых тарелок.
Частенько я пыталась представить, каково это — быть замужем за таким человеком, как отец: тащить на себе всю семью, стойко сносить перепады чужого настроения, терпеть творческие кризисы и нежелание с ними бороться. Потом я начинала представлять, каково это — быть женатым на такой женщине, как мама: слушать бесконечные упрёки, делать всё в строгом согласовании с её желаниями, подчиняться её распорядкам и не иметь права шагнуть в ту или иную сторону.
Вывод напрашивался сам собой: мать с отцом были друг с другом абсолютно несовместимы.
7. Дождь быстро перестал, но к вечеру на Эш-Гроув опустилось плотное покрывало тумана. До отъезда Винус оставалось немного времени, и мы с ней поднялись на чердак, чтобы не мешать болтовнёй работающей на кухне маме. Матрас под слуховым окном был устлан простынёй, свежей и приятно пахнущей стиральным порошком, и завален горой пёстрых подушек, которые я натаскала из гостиной. В мягкой уютной тишине Винус разглядывала аудиокассеты с выцветшими вкладышами, а я бесцельно листала журнал с каким-то мужчиной на обложке. Надпись утверждала, что его зовут Дэвид Боуи, и я не видела причин ей не верить.
— Тебе что, совсем тут не страшно? — спросила Винус, откидываясь на матрас и укладываясь спиной на подушки. Её распущенные цветные афрокосы рассыпались по плечам. Пальцы босых ног подёргивались, будто бы в такт играющей у Винус в голове музыке.
— Почему мне должно быть страшно? — не поняла я.
— Ну… — Она хмыкнула. — Темнота, чердак, знаешь… В фильмах ужасов всё самое дурное обычно происходит на чердаке. Либо в подвале.
— Да брось. Самое страшное, что может со мной здесь случиться — это атака пылевых клещей.
— Какой же ты скучный ребёнок! — со смехом ответила Винус. — А вот твой отец в детстве до одури боялся чердаков и подвалов.
— Мне нравятся подвалы, — ответила я, закидывая в рот вишнёвый леденец. — Там хорошо пахнет.
— Запах сырости — фу! — Винус карикатурно передёрнулась и полезла ко мне в карман толстовки, чтобы тоже взять леденец. — Ты не только скучный ребёнок, но ещё и жуткий! Надеюсь, ты не призовешь однажды какого-нибудь демона просто потому, что от него хорошо пахнет. — Похрустывая леденцом, она развернула перед собой сложенный вдвое вкладыш. Внутри оказалось чьё-то лицо, пересечённое линией сгиба. — Как дела в школе?
— О, нет! — Я закатила глаза. — Хоть ты не доставай меня с этим. Я же не спрашиваю, как дела на работе.
— А могла бы и спросить! Мне было бы приятно. Как тебя приняли?
Я пожала плечами.
— Нормально.
— Ох уж это твоё «нормально». Показали школу?
— Показали старый спортзал.
— Когда-то мы бегали туда покурить, — мечтательно ответила Винус. — Ну, Тоби не бегал — он не курил, да и друзья у нас были разные. Наши компании друг друга не переваривали, и мы с ним часто ссорились. Дети! Однажды я заперла Тоби на чердаке, прямо здесь. Ты бы видела его лицо спустя несколько часов!
— За что?
— М-м?
— За что ты его заперла?
— А разве нужна причина, чтобы посмеяться над тем, как кому-то плохо? Особенно если этот кто-то — твой родной брат? — Повисла пауза, и Винус, не выдержав, пихнула меня в плечо. — Не смотри на меня так осуждающе! Тупая я была. Не понимала, что он не шутит, и ему действительно офигеть как страшно. Хорошо, что Лилиан не родила тебе братика или сестричку. Поверь: младшие — зло во плоти. Просто посмотри на меня.
И осклабилась, строя жуткую рожу.
Вскоре, оставив меня валяться на матрасе, она спустилась, чтобы проверить, не забыла ли чего-нибудь важного. Дом будто жил своей жизнью: скрипел ступенями от суетливой беготни Винус вверх-вниз по лестнице, грохотал посудой на кухне, где мама, закончив рабочий день, готовила ужин, разговаривал голосом Леонардо ди Каприо в фильме с выкрученным на полную громкость звуком. Под эту какофонию я задремала.
Наконец, снизу донёсся окрик, и я, сонная, плохо соображающая, выползла на улицу, чтобы попрощаться. Ёжась от вечерней прохлады, я смотрела, как Винус укладывает сумки в багажник такси. Над землёй стелился туман, отчего силуэт Винус казался слегка размытым — как будто она стояла по ту сторону мутного стекла.
— Присмотри за моим непутёвым брательником, ладно? — сказала она, поднимаясь по ступеням и широко раскидывая руки.
«Непутёвый брательник» даже не вышел её проводить.
— Это бесполезно, — ответила я, обнимая Винус. — Лучше я присмотрю