Чудовище Невы - Ирина Ширяева

Глава 12

– Пожалуйста, Иван Петрович, объясните ещё раз, что значит «во время войны цифры были другими»? Какими именно «другими»? Можно поподробнее?

Стива сидел за круглым столом, накрытым длинной вязаной скатертью с кистями, в небольшой комнате, обставленной старомодной мебелью. В углу беззвучно работал древний телевизор.

Комната была чисто прибрана, но по-холостяцки неуютна. Не хватало здесь милых мелочей, которые привносит женская или детская рука: всяких там вазочек, флакончиков с духами, мягких игрушек. Разве что эта скатерть с кистями…

Жук с пультом устроился на диване и одним глазом косил на экран, где каждые полчаса передавали свежие новости об аварии у Литейного моста.

– Так это… – с досадой крякнул дедушка. – Не помню я подробностей! Говорю же – мальцом тогда был. В школу ещё не ходил. А с тех пор сколько лет прошло! А? А! Разве же всё упомнишь!

– Тогда почему вы утверждаете, что цифры были другими, раз их совсем не помните? – продолжал расспрашивать Стива.

– Так это… – поскрёб затылок Жук. И глубоко задумался.

Стива терпеливо ждал.

– Вспомнил! – наконец радостно воскликнул Иван Петрович.

– Цифры? – обрадовался Стива.

– Да нет! – махнул на него рукой дедушка.

Он вдруг легко снялся с места и шустро просеменил к окну. Лицо его озарилось светлой ностальгической улыбкой.

– Вот, – кивнул он на окно, в которое заглядывала башня. И любовно погладил раму. – На эти стёклы мы с маманей и с батей во время войны бумажные полосы клеили. Крест-накрест. Чтобы, значит, при бомбежке не выбило. Знаете такие?

Стива кивнул.

– Так вот, – продолжил Жук. – Клеим мы, значит, эти полосы, а батя и говорит: «Гляньте-ка! А цифры-то на трубе совсем другие!» – Иван Петрович торжествующе посмотрел на парня. – Так батя и сказал! Я поэтому и запомнил! Про другие-то…

Стива улыбнулся. Так трогателен был старик, вспоминавший своё детство и родителей.

– А стёклы-то у нас не выбило! – гордо заявил Иван Петрович. – У соседей повыбило, а у нас – ни-ни! А всё почему? Потому что эти стёклы особенные!

– Как это «особенные»? – заинтересовался Стива.

– По особой технологии сделаны. Которая в аккурат перед войной разрабатывалась, – пояснил Жук. – Мой батя-то на стекольном заводе работал. Там у них инженер такой молодой, шустрый был, всё чего-то пробовал. Погиб на фронте. Как и батя мой. Эх… – дедушка горестно вздохнул и покачал головой. – Сейчас уже такие стёклы не делают. Технология, говорят, утрачена. А мои-то до сих пор целы! А? А! Рамы меняли несколько раз, а стёклы – нет! Я не дал. Батина памятка… – он бережно прикоснулся к стеклу.

«Как много отразилось в оконном стекле, – подумал Стива. – Целые обрывки истории. Война с её бумажными полосами крест-накрест. Гибель на фронте сильных надёжных мужчин. История молодого талантливого инженера, который, вероятно, сделал бы ещё много важных открытий. Воспоминания о детстве…»

– Да, выдающиеся у вас стёкла, – сказал парень.

Цель визита, однако, не была достигнута.

С цифрами на трубе, если верить словам Ивана Петровича, происходит какая-то чехарда.

Во время войны они были «совсем другими». Что это значит? Не похожими на те, что появляются нынче: по одной на каждом кирпиче в диапазоне от единицы до девятки? Ответа не было.

Тут Стиве вдруг показалось, что боковым зрением он зацепил что-то волнующе знакомое. И это знакомое мелькнуло в том углу, где стоял телевизор.

Стива резко повернулся к экрану.

И увидел на нём фотографию Лизы.

В пункте забора крови Мариинской больницы оказалось много народа. Пришлось отстоять чуть ли не часовую очередь в просторном коридоре с каменным полом и сводчатым потолком.

Сначала ребята были тихи и подавлены мрачной атмосферой пространства, продолжавшего принимать непрерывный поток раненых. Слушали разговоры в очереди. Узнавали новые подробности о страшной катастрофе у Литейного моста.

О погибших, однако, пока не сообщалось. И это внушало некоторый оптимизм.

Постепенно неунывающие студенты расслабились и перешли в привычный режим бодрой активности. Потихоньку загомонили, заговорили о насущном. Сначала спорили о том, в какое кафе пойти, и в итоге выбрали классику – «Север» на Невском. Потом принялись вполголоса обсуждать нашумевшую новинку – фильм «Ромео и Джульетта», созданный ИИ.

Митя опять выпал из общего настроения.

Вероятно, он острее других чувствовал те болевые импульсы, что пронизывали сейчас всё существо Мариинской больницы. Он не мог от них отвлечься, отстраниться, сказать: «это не со мной происходит».

Парня вдруг накрыл приступ особенно мрачной депрессии.

Охватило какое-то мутное, сосущее и тянущее чувство тщетности и зряшности здесь и сейчас с ним происходящего.

Как будто он делает не то и не так. И не там.

Из ступора Митю вывел звонок. Парень вытащил из кармана телефон и вяло глянул на экран.

И тут же едва не подскочил на месте.

Стива?! Не может быть!

Костик решил хорошенько порыться в «Зашкафье». Вдруг обнаружатся подробности аварии у Литейного моста, неизвестные людям.

Ведь скелеты в шкафах – сущности мистические, и поэтому им в определённой мере доступна изнанка реального мира. А в Потусторонье, конечно же, навалом всего такого, о чём люди даже не подозревают.

Вообще, став участником «Зашкафья», Костик открыл много для себя нового.

Например, он узнал, что у скелетов, живущих в шкафах, есть задатки любопытной способности – умения читать память вещей. Надо только эти задатки развивать.

Костик прилежно развивал, и уже получалось совсем неплохо. Хотя оказалось, что читать память вещей – это не так уж глобально, как представлялось поначалу. Потому что каждый предмет хранит память лишь о том, что было ему доступно.

Зрительные образы можно выудить только у отражающих предметы зеркал, витрин, стеклянной и металлической посуды, поверхностей автомобилей. То есть они попросту помнят то, что в них отражалось. Эти предметы – самые информативные.

Со звуком дело обстоит гораздо хуже. Он сохраняется только в памяти у предметов, которые имеют мембрану, – микрофонов, например. Ну и, конечно, у музыкальных инструментов, которые сами умеют воспроизводить звук.

Остальные же предметы в основном могут припомнить только прикосновения к своей поверхности, своё прежнее место положения и вещи, которые находились совсем рядом. Например, стол помнит вазу, которая стояла когда-то