Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Так чего ж ты молчишь, когда подмастерье продукты переводит? — усмехнулся я, пододвигая ему сито, миску и скалку. — Мой руки у рукомойника и становись рядом за старшего мастера: покажешь всё до последнего защипа.
Стёпка вспыхнул от гордости до самых ушей, дважды вытер ладони о рушник и взялся за дело с великим тщанием. Когда я слепил первый пирожок высоким гребешком вверх, он решительно помотал вихрастой головой и показал свой сочень:
— Высоким гребнем в масле край пересохнет, а бок не пропечётся! Мамка тонко катала, плоской верёвочкой сбоку заплетала и клала на сковородку швом книзу — его калёным маслом сразу схватит, и весь сок внутри останется!
Я без спора перекатал кружок тоньше и повторил плоский деревенский шов. На чугунной сковороде пирожки за три минуты вздулись золотистыми пухлыми боками в мелких пузырьках, и по всей кухне поплыл светлый, живой дух жареного теста, топлёного масла и весенней зелени. Стёпка вдруг замер у плиты, часто заморгал светлыми ресницами и торопливо мазнул рукавом по щеке, отвернувшись к дровяному ларю.
— Чтой-то чад от масла едкий пошёл, в самый глаз попало… — пробормотал мальчишка сипло в поленницу. — Точь-в-точь как дома из русской печки весной пахнуло, ваше сиятельство, я этого духу третью весну не слыхал… Мамка, бывало, самый первый кривенький пирожок ножом со сковородки снимет и мне на капустном листе за печку сунет, покуда батя во дворе сети вешает…
Лишняя жалость двенадцатилетнему парню только мешает. Я молча подцепил широким ножом самый первый румяный пирожок со шкворчащего чугуна, переложил на чистую липовую щепку и протянул ему через край плиты:
— Снимай пробу по праву старшего пекаря, Степан, пока Софья с проверкой не прибежала, — сказал я буднично. — Только подуй сперва, обожжённым языком работу хвалить неудобно.
Мальчишка схватил горячий пирожок обеими ладонями, откусил с хрустом до самой зелёной серёдки и улыбнулся так светло, что в нашем полуподвале будто прибавилось солнца. А два отказа в тот вечер я принял без единого уговора: спустившийся с крыши Гаврила Ильич с удовольствием потянул носом над блюдом, но на приглашение сесть в трёх шагах от устья только развёл глиняными ладонями.
— Три шага от топки, ваше сиятельство, — это ещё не за работой, — отрезал старый печник, снимая с гвоздя тулуп. — Уговор наш прежний: возьмёт она тридцатого поутру полный белый жар под пирог, запоёт труба — тогда сам за неё сяду, и куска гостевого мне не клади, мастер не в гостях хлеб ест.
Через четверть часа я отнёс миску горячей похлёбки и два пышущих жаром пирожка наверх к Вере Дмитриевне. Поставив поднос на её подоконник, я спокойно предупредил её с порога:
— Больше за стол вас не зову, Вера Дмитриевна, устав ваш помню. Только знайте: внизу у печи стоит свободный стул, он ваш, и убирать его до отъезда комиссии я не стану.
— Наблюдатель не участвует в проверяемом укладе, Ладомирский, вторая статья инструкции разночтений не терпит, — ответила Вера, поправляя обшлаг тёмного платья. — Зачем же держать пустое место, если вы заранее знаете, что я на него не сяду?
— С прошлой весны, как отца увезли в гарнизон, у нас за столом стоит его пустой стул, и никто его к стене не отставляет, — сказал я от двери. — Место держат вовсе не ради того, чтобы отчитаться за посадку. Ешьте пирожки горячими, пока корочка хрустит.
Она ничего не возразила и опустилась на подоконник, привычно выровняв ложку поперёк тарелки. Последним в моём списке оставался Аникей Прохорович, и его собственные слова двадцать третьего числа я три дня вертел в памяти как хитрый ключ: дворецкий обещал сесть в тот день, когда ему в доме некому станет подавать. Ровно в семь, когда мать, Софья, Матвей, гордо взгромоздившийся на короб Стёпка и притихший у топки Прошка уже сидели на местах, я сам разлил семь мисок горячей похлёбки, расставил хлеб, взял седьмую полную миску с двумя румяными пирожками на чистом рушнике, обошёл стол и поставил прибор прямо перед Аникеем, замершим за моим левым плечом. Рядом на полотно легла серебряная ложка; в кухне стало совсем тихо, и даже Софья перестала болтать ногами.
— Помилуйте, ваше сиятельство… вы держите миску! — проговорил Аникей Прохорович осипшим голосом, отступая на полшага. — Вы при государыне княгине собственными руками подаёте прибор слуге!
— Оглянитесь на стол, Аникей Прохорович: вам некому подать, все поданы, — ответил я спокойно и твёрдо. — У каждого перед руками полная доля, так что первую миску сегодня подают вам.
— Садитесь к теплу, Аникей Прохорович, уважьте меня и Мишу, — прибавила Елена Дмитриевна мягко, придвигая хлебницу к его краю. — Сорок девять лет вы наш дом на ногах кормили — поужинайте наконец с нами сидя.
Старик долго смотрел на пар над похлёбкой; щека его дрогнула один раз, и он справился. Медленно, палец за пальцем, он впервые за двадцать семь дней стянул при мне белые перчатки, аккуратно сложил их вдвое на дальнем подоконнике и опустился на край скамьи с прямой, как в приёмной, спиной.
Стоило мне поднести лучину к сухой бересте в устье большой печи, как огонь взялся с первой растопки. Занялась кора, вспыхнули три поленца домиком, и под сводом встало ровное, светлое, тёплое пламя — то самое, которое у нас за прошлую неделю ни разу не продержалось дольше часа.
И ужин у самой печи впервые за много дней пошёл легко и по-семейному шумно. Матвей надкусил крапивный пирожок, сразу узнал знакомый плоский рубчик покойной жены и с редкой для него нежностью положил тяжёлую ладонь сыну на плечо; раскрасневшийся Стёпка принялся хвастаться Софье ошпаренной зеленью, а сестра со смехом грозилась завтра сама защипать целый противень косичкой и зорко следила, чтобы Прошка не стеснялся брать