Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Слышу, Ильич, не бывать тут больше привязи — на цепи пёс только воду глушит, а делу помеха! — отозвался в темноте Влас.
Я привалился спиной к грядке, закрыл глаза и стал слушать ночь, как слушал в самую первую неделю. Вокруг кострища устало и ровно стучало двадцать одно сердце, а потом слух шагнул дальше — за мокрый луг, за обрез леса, за второй поворот дороги, где у меня всегда обрывалось прежде, — четыре версты по прямой в наш спящий дом!
Там под тёплыми сводами отчётливо бились четыре сердца: спокойное материнское наверху, лёгкое, спящее вполглаза Софьино за стеной, старое, с перебоем на четвёртом ударе сердце Аникея Прохоровича и молодое, не спящее вторые сутки у самой топки — Прошкино. Большая печь горела: значит, в семь вечера они сели за кухонный стол без меня, третьи сутки сушки шли прямо сейчас, а завтра к десяти утра во двор приезжала комиссия.
Глава 31. Опара
Руки разжались только в шестом часу утра, по запястья в тёплом тесте у горящей печи, и разжал их не я.
Когда во втором часу ночи артельная кобыла втянула телегу в тёмные ворота усадьбы, пальцы всё ещё деревянно держали полукруг под ясеневое древко. Четыре версты от реки сжимать вожжи не имело смысла — умная скотина знала дорогу к овсу твёрже меня, — но ладони не верили, что рогатина осталась на перекате, и лежали на коленях как два чужих крюка. Так начался тридцатый день: со скрипа ступицы, сырого тумана над конюшней и жёлтого прямоугольника на траве под кухонным окном. Свет лежал там же, где позавчера, а значит, огонь в северной стене стоял.
Прошка дремал вполоборота на табурете у самого устья, подперев здоровым кулаком скулу. Он караулил сушку вторые сутки без смены, с красными от бессонницы веками, и от стука щеколды вскочил так, словно над ухом грохнул выстрел.
— Ваше сиятельство, живы! — выдохнул он сипло и уставился на мои скрюченные, в речном иле пальцы. — Господи, неужто у воды зацепило? Бежать за княгиней?
Лицо у восемнадцатилетнего при привычке держит вид, а содранные костяшки врать не умеют, и семнадцатилетний парень из дозора прочёл их с полувзгляда. Я привалился плечом к тёплому боку кладки и с наслаждением распрямил гудящую спину.
— Оставь матушку спать, Прошка, руки целы. Два часа в комель рогатины упирался, вот пальцы с непривычки и свело.
— А, так это к свету отпустит, вы их тёплой водой полейте! — сразу оттаял истопник. — Мы с тяткой осенью лесной завал баграми растаскивали, у меня кулаки три дня крючком ходили, мамка ложку промеж пальцев втыкала!
— Хорошая наука, учту на будущее.
Я наклонился к открытому устью. На выметенном поду ровным золотым шалашиком горели три берёзовых поленца — тихо, ласково, без копоти и без той невидимой ладони, что двадцать с лишним дней прижимала пламя к камню.
— Хорошо стоит огонь, любо глянуть, — сказал я, протягивая ладони к жару. — Сколько раз за ночь подкладывал?
— Два раза всего, когда нижние головни прогорели, а гасить не гасло! — с гордостью доложил Прошка, расправляя плечо под перевязью. — Прежде-то за сутки по сорок раз с колен подымал, а нынче сидишь как в избе на святках. А что ж на Броде было, ваше сиятельство? Тятка-то мой цел?
Он глядел на мои запястья, а не в лицо: та речная тварь, что на девятый день рванула его когтем у шеи, сидела у парня в памяти крепко.
— На ногах твой отец, мы с ним да с Матвеем правый стык у ветлы держали, — ответил я, стягивая мокрые сапоги на скамье. — Пять штук их с заката вышло, и две ударили прямо из-под крутого обрыва, откуда не ходят.
— Пять разом? — Прошка шумно втянул воздух и невольно прижал ладонь к зашитому плечу. — Мыслимое ли дело такую прорву в потёмках удержать… Всех положили?
— Всех пятерых на хряще оставили, к деревне ни одна не ушла. Только у соседского десятка под обрывом парня одного убило. Рыжего, лет двадцати, Силой звали — он перед закатом у моего котла просил со дна погуще со шкварками зачерпнуть. Не сошёл с места под кручей, и Тарасов его в ночь на телеге к матери повёз.
Прошка снял с колен старый картуз, перекрестился на тёмный угол и тихо проговорил:
— Царствие небесное, на нашем же месте человек голову сложил… Кабы не драное плечо, мне бы вчера под тем яром стоять довелось.
Больше мы о Броде ночью не говорили: у печи после боя лишних слов не тратят. Спать наверх я не пошёл — знал, что в тишине на перине не сомкну глаз, а слушать потолок за месяц надоело хуже редьки. Вместо постели я снял с верхней полки дубовую квашню.
Настоящую опару под рыбник ставят с вечера. Так всю жизнь заводила тесто мать, так пятнадцать лет ставил его я, и всякий пекарь знает: быстрое тесто закрытому пирогу с рыбой не товарищ. В четвёртый день я попробовал схитрить у малой плиты и поплатился коркой. Вечера у меня вчера не было — вечер ушёл в котёл и в бой. Зато оставалась длинная апрельская ночь, а в доме водилась одна старая ржаная закваска: пшеничная мука на ней просыпается медленно, основательно, и требовалось ей ровно те три с половиной часа, что лежали у меня до рассвета.
Пшеничную крупчатку — заветный мешочек, припрятанный с четвёртого дня за ларём, — я высыпал на сито