Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Она пошла наверх, и третья ступенька сверху привычно скрипнула под её каблуком. До отъезда экипажей оставалось полчаса, а до вечернего стола — целый длинный день, в котором меня впервые за месяц не гнал ни один срок. Посмотрев на свои всё ещё холодные пальцы, я снял с полки брусок и пошёл точить ножи.
Глава 34. Лад
Тарелки на подоконнике не было.
Лежали только белые перчатки Аникея Прохоровича, аккуратно сложенные вдвое, и больше ничего. В седьмом часу вечера, спускаясь ставить ужин, я простоял перед этим пустым краем подоконника куда дольше, чем обычно стоят перед чистой доской.
Но пусто там стало к вечеру, а уехали они в третьем часу.
Экипажи подали к парадному крыльцу на просохший гравий. Судебный заседатель Опалин первым забрался в головную коляску, устроил портфель на коленях и замер там, как сидят люди, которым по службе велено ждать. Никанор Павлович вышел последним — в перчатках, с опечатанной папкой под мышкой — и остановился перед матушкой. Двадцать дней назад в этих дверях он предупредил её, что сыну лучше бы сдержать слово; я тогда слышал каждую букву, и председатель знал, что я слышал.
— Слово ваш сын сдержал полностью, княгиня, — произнёс Никанор Павлович, чуть наклоняя голову. — По нынешним временам в уезде это редкость.
— Довезите папку в целости, Никанор Павлович, — ответила мать спокойно. — Дороги ещё весенние, а бумага эта моему дому нужна.
Он поклонился ей ровно на положенную глубину, ни волосом ниже, и сел в экипаж. Больше я его в тот год не видел.
Вера Дмитриевна сошла с крыльца со своим маленьким обитым кожей сундучком — тем самым, с которым приехала в первый день. Аникей шагнул было перехватить поклажу, но девушка мягко отвела локоть.
— Помилуйте, Вера Дмитриевна, мыслимое ли дело барышне самой сундуки носить, когда в доме дворецкий имеется! — возмутился старик с глубоким укором.
— Благодарю за порядок, Аникей Прохорович, но своё имущество наблюдатель носит сам, — ответила Вера ровно, хотя это правило, кажется, сочинила она сама, а не уложение.
У подножки второй коляски её давно караулила Софья. Сестра топталась на щебне с той минуты, как подали лошадей, и по её сосредоточенному лицу было ясно: у неё припасён вопрос, отложенный с восьмого дня, как откладывают заветное к камешкам.
— Вера Дмитриевна, погоди минутку, не садись! — затараторила Софья, хватаясь за скобу подножки. — Ты мне тогда на кухне сказала, что поедешь, куда назначат, а я обещала спросить потом. Вот, потом пришло! А ты сама куда бы хотела поехать, если б никто не назначал?
Вера поставила сундучок на ступеньку и выпрямилась. Я стоял у колонны и заранее ждал «не положено», «посмотрим» или любого из тех гладких слов, какими она тридцать дней закрывала дверь так тихо, что не скрипела петля.
— Не знаю, Софья Романовна, — сказала Вера.
Выговорила она это легко. Не так, как в первый раз, на восьмой день, словно чужое слово через силу, и не так, как во второй раз во дворе над выпиской. Сейчас она произнесла его свободно, будто слово наконец стало своим и от него небо не рушится. Третье её «не знаю» за месяц — и первое о себе.
— Ну и пусть не знаешь, так даже интереснее! — улыбнулась Софья и отступила на шаг от колеса. — Тогда я потом ещё раз спрошу, когда к нам без папки приедешь!
— Спрашивай, когда увидимся, — ответила Вера, привычно обходя будущее время, но уголок её губ дрогнул по-живому. Обернувшись с подножки, она встретилась со мной глазами: — Прощайте, Ладомирский. Ножи на подоконниках без присмотра не бросайте, вы ими людей пугаете.
— Доброй дороги, Северская, — ответил я с серьёзным лицом. — Передавайте в губернии, что каша у нас больше не пригорает, а соль кладут по пробе.
Больше мы ничего не прибавили: в первый день у этого крыльца мы разошлись теми же фамилиями, только тогда папка у неё была тонкой, а теперь ехала в соседнем экипаже, затянутая ремешком на последнюю дырку. Коляски тронулись, отхрустели по двору и вышли за ворота, а я остался на крыльце слушать дорогу.
Слабое и ровное биение, за месяц так и не названное, шло с экипажами вдоль аллеи — мимо луга, к первому изгибу, ко второму повороту за рощей, где в первую неделю у меня обрывалось всё. И ровно на втором повороте оно ушло.
Внизу горела большая печь. Я слышал деревню за выгоном, слышал кромку за лесом и два десятка людей на ней — в тот час карта накрывала половину уезда, а этот тихий стук всё равно исчез за вторым поворотом, как исчезал при холодном очаге. Что это значит, я не знаю и сегодня. Стул у кухонной стены я убирать не стал — он стоит.
Верховой нарочный от Фаддея Кузьмича Сычёва въехал во двор в четвёртом часу с гербовым листом в кожаном чехле. Аникей доложил о нём тем самым ледяным тоном, каким извещал о полой воде у порога. Бумага внутри чехла была короткая: срок расчёта по заёмным письмам, счетам и закладной крепости на имение Ладомирское истёк сего числа; платежа не поступило; о чём купец второй гильдии Сычёв долгом почитает уведомить.
Елена Дмитриевна прочла лист стоя у окна отцовского кабинета, держа бумагу на вытянутой руке.