Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Расчёта сегодня не будет, — сказала мать нарочному. — Так хозяину и передайте.
— Поверенный велел доложить, ваше сиятельство, — отчеканил рассыльный, переминая фуражку: — С завтрашнего дня бумаги подаются в уездный суд ко взысканию.
— Род уведомлён, — произнесла мать и расписалась в разносной книге. — Ступайте.
Нарочный поклонился и ускакал, а матушка ровно положила лист углом к краю стола — туда, где восемь дней назад лежала копия прошения. Самого Фаддея Кузьмича Сычёва я за тридцать дней так и не увидел и не встретил после. Он рука, а руки сами не приезжают.
— Одиннадцать тысяч четыреста с процентами остались на месте, матушка, — проговорил Саша от книжного шкафа, хмуро глядя на стол. — В мае сосед зайдёт через уездный суд.
— Зайдёт, но уже совсем в другие двери, — заметил я, садясь на подлокотник кресла. — Ещё вчера при мёртвом очаге и судебной бумаге о нашей неспособности усадьбу описали бы в три дня. А выставить за ворота действующий служилый дом с горящей печью, закрытым актом комиссии и записанным в перечень даром купцу второй гильдии сразу не дадут — майский суд обязан запрашивать губернию и назначать сроки.
— Передышку мы отвоевали, с остальным разберёмся по порядку, — согласилась мать, запирая лист в ящик.
Саша перевёл дыхание, расправил плечи в расстёгнутом мундире и усмехнулся углом рта, тронув шрам на подбородке:
— На кромке двадцать шестого я сам тебе твердил: пусть дом заложен, лишь бы Софью не увезли, остальное переживём. Тогда это была злая строчка в счёте, а сейчас стою под своей крышей — и ведь переживём, Миша, никуда не денемся!
Через четверть часа у большой печи меня разыскала Софья. Она подошла бесшумно, оглянулась на пустую лестницу, достала из кармана фартука носовой платок и развязала узелок зубами. На её веснушчатую ладошку легли шесть серых камешков — тех самых, перебранных из гречки в первый вечер.
— Я сверху в окошко видела, как верховой с кожаной сумкой приезжал, — прошептала Софья очень серьёзно. — Скажи прямо: уже дошло до камешков? Если надо, я и зимнюю муфту из комода принесу, всё равно тепло стало!
Пятого дня над закладной я пообещал ей: держи богатство у себя, а дойдёт до камешков — приду к тебе первой, раньше всех кредиторов. Она помнила каждое слово до запятой, и эта детская память оказалась самой точной описью в доме.
— Муфту оставь до зимы, а до камешков в самый раз дошло, хранительница, — ответил я мягко и подставил ладонь. — Высыпай неприкосновенный запас, как уговаривались.
Говорить ей, что камешки не деньги, было бы глупо — она сама сказала это три недели назад. Я принял все шесть голышей и разложил их рядком на каменной полке над устьем, рядом с медным подсвечником от утренней свечи. Там они и лежат по сей день, никто их не трогает. Пришёл я, как обещал, раньше всех кредиторов.
В пятом часу во дворе заскрипела телега: Влас приехал за сыном. Прошка сидел при печи на своём табурете с перевязанным плечом и не вставал — команды уходить ему не давали, а бросить пост по своему почину семнадцатилетний парень считал делом немыслимым.
— Вставай, Прошка, отец у крыльца ждёт, — окликнул я его от стола. — Мать небось в избе за десять суток все глаза проглядела.
Парень поднялся, размял поясницу здоровой рукой и с хозяйской тревогой покосился на три ровных поленца в топке:
— Вижу тятьку, ваше сиятельство, да боязно отходить! А кто ж теперь при живом огне караулить станет, чтобы к ночи не просела?
— Смену принимает Аникей Прохорович, — успокоил я его с улыбкой. — Ему сорок девять лет было некого об огне спросить, теперь сам вызвался.
Прошка с уважением взял свой узелок, дошёл до порога и замялся у косяка в точности как его отец.
— Погоди, Прошка, — сказал я ему в спину. — Я не велю. Я спрашиваю: приедешь в воскресенье посидеть при печи, когда я на всех варить стану?
Уши парня мгновенно вспыхнули радостным румянцем.
— Да неужто можно, ваше сиятельство?! — выдохнул Прошка, прижимая узелок к рубахе. — С утра сяду! И помяните моё слово: к воскресенью она без моего глаза непременно заскучает и сядет, она ж ко мне за девять суток привыкла!
— Вот приедешь и подымешь по науке, — рассмеялся я.
У ворот Влас снял шапку, подсадил сына на сено в телеге, посмотрел по обыкновению мимо моего плеча и буркнул:
— Вы ему, ваше сиятельство, работу потяжелее давайте. Я говорил — парню дело в руки надобно.
— Тяжелее этой печи у меня в доме ничего нет, Влас, — ответил я серьёзно.
— Ну так и хорошо, — рассудил отец и тронул вожжами, а отмытый восьмой стул у окна остался пустым до воскресенья.
В сумерках, когда я ставил кашу, с конюшни пришёл Саша. С руками, пахнущими лошадью и дёгтем, брат встал в шаге от устья на утреннем месте председателя и погрел ладони, глядя на угли, как смотрят на спокойную воду.
— От Кондрата верховой прискакал, — заговорил Саша негромко. — Тарасыч отписался своему князю ещё ночью, прямо с телеги. Кондрат сам черновик видел: «стоял под старшим рода по своей воле, люди харчились из княжеского котла по своей же». Так два раза подряд и вывел — по своей воле.
— Неужто