Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Ему тридцать лет никто не давал придумывать, вот он и написал прямо, как умел, чтобы Кондрата не подставить, — усмехнулся Саша с явным уважением, а потом прибавил тише: — И ещё Кондрат просит котёл к воскресенью. Говорит, людям на берегу без общего варева теперь тоскливее, чем было раньше.
— А ты что старшому ответил? — спросил я, поворачиваясь к брату.
— Сказал, что решать за тебя не стану, приеду и спрошу сам, — ответил Саша и прямо посмотрел мне в глаза: — Вот, Миша, спрашиваю. Сваришь нашим в воскресенье?
— Сварю к полудню, пусть сухие дрова готовят, — ответил я сразу.
Больше мы про вчерашний котёл и про давнюю бумагу не говорили — и думаю, не заговорим никогда. На это у нас теперь завелись свои слова, короткие и твёрдые.
К семи часам сели ужинать. Мать во главе, мы с Сашей по сторонам, Софья при ложках; из деревни пришли Матвей со Стёпкой, облюбовавшим свой короб, а Гаврила Ильич по-свойски сел на край скамьи, и никто уже не удивлялся мастеру за господским столом. Рядом без перчаток устроился Аникей — перчатки белели на пустом подоконнике без тарелки. Незанятыми стояли три стула: отцовский на торце, Верин у стены и восьмой под окном.
Огонь в топке горел мирно и ровно. Аникей подкладывал по три берёзовых поленца в час с таким торжественным лицом, будто подавал серебряное блюдо в парадной зале.
— Вы теперь официально при огне состоите, Аникей Прохорович, — заметил я с улыбкой, раскладывая пшённую кашу, поскольку рыбник съели в полдень.
— При огне, ваше сиятельство, — отозвался дворецкий, выпрямляясь с поленом в руке. — По старому штату вовсе не по чину служба.
— А что же по чину? — поддразнил его с лавки Саша.
— Подавать к столу, Александр Романович, — с достоинством произнёс старик, укладывая третье полено в домик и глядя, как занялась береста. — Только здесь тоже подача выходит, и подаю я не вам, а самому дому.
Матвей доел первым, вытер коркой дно миски и сообщил через стол:
— Ямы все четыре стоят. Судак не уходит.
— Значит, в воскресенье снова судак на весь берег, — кивнул я.
— Ну, — подтвердил рыбак.
Гаврила Ильич отложил ложку вторым и заговорил через стол в полный голос, потому что о расчётах под этой крышей шептаться отвыкли:
— Уговор у нас был какой: переложу весной даром, коли печь держать не станет. Нынче глядел — стала намертво, гудит как колокол. Перекладывать не буду, завтра инструмент соберу.
— А плата за труды, Гаврила Ильич? — напомнил я серьёзно. — Вы говорили: сочтёмся, когда затопишь. Печь горит, называйте свой счёт.
— Сочлись уже дочиста, князь, не выдумывай! — проворчал мастер, пряча довольную усмешку в усы, и трижды крепко постучал костяшкой по доске: — Я сорок семь лет ждал поглядеть, как эта барыня снова огонь примет и меня за своей работой к пирогу посадит. Поглядел и поел — с меня хватит!
Когда чугун отодвинули, мать достала из кармана письмо. Было оно непохоже на жёлтый протёртый листок, отправленный позавчера Стремоухову: грубая серая бумага с гарнизонной сургучной печатью. При всех нас Елена Дмитриевна сломала печать хлебным ножом — тем самым, который в гневе клала ровнее прежнего, — и развернула лист.
— Пришло вчера с уездной почты, Вера Дмитриевна привезла вместе с моей оказией, — сказала мать спокойно. — До подписи акта я его не открывала. Теперь читаю вслух.
И прочла ровно, не спеша, как читают опись.
«Елена. Я жив и здоров настолько, насколько можно быть здоровым в месте, где щи варят, по-моему, из шинели, а лекарь полагает, что хиной лечится всё, включая дурость. Сапоги казённые, жмут. Пиши крупнее, у меня одна свеча на троих.
О Софье мне сообщили казённой бумагой, через три недели после числа. Казённой бумаге я не верю, вам верю. Не отдавайте. Как — вы знаете лучше, вы там, я здесь.
Не пытайтесь меня вытаскивать. Это не просьба и не совет, а прямой приказ, единственный, какой я ещё могу отдать, и я его отдаю.
Меня взяли не за Разлом. Они узнали, что наш род снова может собрать Лад. Откуда узнали — при встрече, если она будет.
Мишу отдайте учиться, ему пора; пусть хоть один в этой семье выучится считать. Сашу не хвалить, ему вредно.
Роман».
Мать дочитала до имени, но листа на стол не опустила; в тёплой кухне было слышно только мирный треск берёзы в устье.
— Весь он в этих строчках, — тихо проговорила Елена Дмитриевна с горькой и тёплой усмешкой у губ. — Сидит за тысячу вёрст с одной свечой на троих, а первым делом ворчит на гарнизонные щи и сапоги, чтобы я ночами не тревожилась. И слово написал — Лад.
— Мама, а что это за Лад такой? — тут же подалась вперёд на локтях Софья, переводя блестящие глаза с письма на меня. — Это про то, как мы сегодня за столом свечку держали и кашу вместе ели?
— Видно, про это самое, дочка, — задумчиво ответила мать, перечитывая четвёртый абзац. — При мне за двадцать два года так не говорили ни разу — ни при покойном деде, ни после.