Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Борисевич наклонил голову — медленно, как подписывают тяжёлый приказ.

— Принято, Александр Иванович. Тогда распределим роли. Себе прошу главный корпус, северный фасад, те самые узкие окна. Я их проектировал — мне из них и стрелять. Дом мой, гости пришли без приглашения, и счёт к ним у меня личный.

— Счёта не отменяю. Желание чту. — Я свернул подземную схему, и карта снова сделалась невинной: клумбы, каскад, оранжерея. — Но стрелков в этом доме хватит и без вас, Генрих Христофорович. А дело, которое я собираюсь вам поручить, важнее любого сектора обстрела.

— Важнее, чем встретить их на пороге собственного дома?

— Значительно. — За окнами галереи загромыхало: передышка кончалась, а с ней кончалось и время, отпущенное на разговоры. — И, кроме вас, поручить его мне некому.

Борисевич посмотрел на меня долго и внимательно — так он когда-то смотрел на схемы чужих оборонительных линий, отыскивая, в каком именно месте его собираются обмануть.

— Слушаю, — сказал он.

В кабинет я вернулся быстрым шагом и уже от дверей махнул дежурному связисту: освобождай. Тот вскочил из-за пульта управления с готовностью, делавшей честь его сообразительности.

Император по-прежнему стоял у карты, заложив руки за спину, и о том, куда я отлучался и о чём условился с Борисевичем, не спросил ни словом. Гинце у окна лишь поднял глаза от планшета и опустил их обратно. В этом кабинете удивительно быстро выучились не задавать вопросов, ответы на которые пока нельзя произносить вслух. Я был благодарен обоим.

Пульт принял мой допуск, и на экране развернулась схема комплекса. Несколько секунд я просто смотрел на неё. Ещё с утра это был план усадьбы, где самым грозным словом значилась «Оранжерея». Теперь ему предстояло стать планом боя, и от того, как я расставлю по нему людей, зависело, сколько мы продержимся.

Гинце, разумеется, не удержался.

— Если желаете моё мнение, Александр Иванович, извольте. — Он подошёл, неся планшет перед собой, как поднос с дурными вестями. — Правильное решение таково: добровольцев без ратников выдвинуть вперёд, на периметр и в смежные здания. Гвардию в броне оставить в главном корпусе, за нимидийскими плитами, свежей к решающей фазе. Оборона выигрывает до сорока минут. Это много.

— Теперь переведите с процентного на русский, — сказал я, не отрываясь от схемы. — Вперёд выставляем дворян с фамильными саблями, слуг и писарей. Их убивают первыми, пока гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты. Ничего не перепутал?

— Ничего. — Гинце даже не моргнул. — Заметьте: я не говорил «хорошее решение». Я говорил «правильное».

Я не стал огрызаться, просто принялся за работу. Взводы охраны в ратниках уходили из главного корпуса наружу: к внешней стене, в смежные здания, на подступы к трём проездам — на рубежи, расписанные ранее Борисевичем. На крыши затаскивали пулемёты, расчёты гранатомётчиков с боезапасом разбирали верхние этажи и парапеты. Дворян, слуг и прочих добровольцев без брони я сводил обратно в резиденцию: к узким окнам северного фасада, во внутренние караулы, вниз, к беженцам. Дворяне приняли известие о том, что оборонять их будут другие, по-разному, но спорить ко мне не пришёл ни один. Учить кого-либо этикету лично так и не потребовалось. Командиры один за другим подтверждали приём, и в их голосах мне нравилось всё, кроме количества самих голосов.

— Осмелюсь доложить, господин контр-адмирал, — прозвучал в канале старший офицер охраны, тот, со старым ожогом на скуле. — Гвардия просит оставить её у стен резиденции. Ближе к государю.

— Гвардия выполнит приказ, — ответил я. — Пауков к стенам подпускать нельзя: плиты есть только у главного корпуса, остальным зданиям плазму держать нечем. Чем дальше от дворца начнётся бой, тем позже он до дворца дойдёт. Работайте, господа.

Канал закрылся, и я поймал себя на том, что оправдывался перед подчинённым. Верный признак решения, которое далось дорого. Дешёвых у меня всё равно не осталось.

Среди подтверждений нашлось место и метрдотелю: позицию у парадных дверей главного корпуса он отстоял и, если верить караулу, с винтовкой в руках остался метрдотелем до последней пуговицы. Командир «Слюды» принял свои полтора сектора у окна караулки — рука в лубке, взгляд рабочий. Гарнизон получился странный. Зато упрямый, а упрямство этой ночью ценилось дороже брони.

Потом пришла пауза — из тех, что хуже обстрела. Город внизу догорал, и зарева красили холм снизу в цвет остывающего железа. Парк в этом дрожащем свете лежал неподвижный и нарядный, аллеи расчерчивали темноту прямыми линиями, и в конце каждой линии молчали люди в броне, которых я туда послал. Я проверил связь с каждой огневой точкой — их набралось сорок с лишним — и заставил себя отойти от пульта на три минуты: выпить воды и разжать челюсть. Помогло лишь наполовину.

Тишина в кабинете стояла особенная — гулкая, с двойным дном. В ней различались и дальний треск пожаров, и дыхание самого дома: шаги караулов по этажам, скрип снаряжения, чей-то приглушённый голос этажом ниже — читали, кажется, молитву. Выяснять, кто именно, я не стал. У каждого свой способ разжимать челюсть.

Доклад пришёл сразу с трёх постов наблюдения, слово в слово: движение.

Лес выдохнул первыми пауков. Они выламывались из опушки по всей дуге — приземистые панцири на суставчатых опорах, с ровным рабочим светом накопителей под башнями, — а из-за гребней холмов в ту же минуту поднимались новые, и за каждой машиной, шагах в ста позади, разворачивалась стрелковая цепь штурмовиков. Ни сигнала, ни артподготовки: Граус потратил на эту планету столько плазмы, что вежливость считал уже излишеством. На схеме атака выглядела аккуратной гребёнкой отметок; в оптике — тем, чем была на деле: пять тысяч человек и машины огневой поддержки шли забирать один-единственный дом на холме.

— Дистанция до передовых — тысяча четыреста, — оператор поста наблюдения говорил чуть быстрее, чем положено по уставу. — Приближаются.

— Крышам — работать по цепям, — сказал я в общий канал. — Гранатомётчикам пауков не трогать до восьмисот. По опорам, по суставам. Берегите выстрелы: подвоза не будет.

Бой начали пулемёты. С бельведера и с крыш смежных зданий вниз, в тёмную степь, потянулись трассы — длинные, ленивые на такой дистанции, и цепи сломали шаг, залегли, замерцали ответными вспышками. Их пули щёлкали по граниту парапетов и с сухим стуком вязли в стенах: на таком расстоянии у стрелкового огня больше терпения, чем убойности, и