Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Пауки шли сквозь этот огонь, не замечая его, как дождя. На восьмистах заговорили гранатомёты. Первую машину подбили на подступах к северному проезду: выстрел пришёлся в сустав передней опоры, паук клюнул башней в землю и завертелся, взрывая опорами грунт. Второй, у западного проезда, потерял две опоры разом и лёг панцирем на камни. Третьему выстрел разворотил башню — накопители полыхнули изнутри белым, и по цепям вокруг машины будто провели горящей метлой. Три отметки на схеме погасли, и в канале кто-то с крыш коротко и зло рявкнул «есть!».

Радоваться нам дали минуты полторы.

Уцелевшие машины остановились все разом, слаженно, как останавливается конвейер, и башни принялись разбирать наши крыши — неторопливо, со вкусом, сектор за сектором. Плазменный сгусток на такой дистанции приходит раньше собственного звука: вспышка, потом тычок горячего воздуха в оконные стёкла, потом уже грохот. Верхний этаж здания у восточного проезда сложился внутрь вместе с пулемётным расчётом. Соседнее, где сидели гранатомётчики, выдержало три попадания, на четвёртом стена пошла волной и осыпалась. Маркеры расчёта погасли даже не от попадания — от завала. Корабельную броню Борисевич зашивал только в главный корпус. Остальным зданиям холма оставалось то, из чего их строили: камень, честность и никакого корабельного сортамента.

— Крышам — смена позиций после каждого третьего выстрела! — Я держал общий канал и старался, чтобы голос шёл ровно. — Не давать им пристреляться!

— Периметр-два: паук на прямой, четыреста, работаю!

— Крыша-юг: расчёт накрыт, второй номер жив, ствол цел!

— Стена: цепи делают перебежки, прикрываются корпусами подбитых машин! Гранат мало!

— Стена, по гранатам ответ один: считать. Подносчики идут, и всё, что они несут, — последнее.

Подносчиками были добровольцы без брони — те самые, кого я не пустил на периметр. Совсем убрать их из боя не вышло: осада находит работу каждому, только вакансии у неё одна другой хуже.

Штурмовики внизу поднялись и пошли — грамотно пошли, перебежками, от воронки к воронке. В броне они были неотличимы друг от друга, и целиться по ним было легче, чем помнить, что внутри брони люди; армейская оптика устроена милосердно — она укрупняет цель и убирает подробности. Разрывы заходили по гребню внешней стены, по оконным проёмам смежных зданий, и наши маркеры гасли уже не по одному — гроздьями. Гвардия отвечала злым экономным огнём, цепи ложились и вставали снова. Насчёт «гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты» я, выходит, зря язвил Гинце: в самом прочном здании планеты этой ночью не отдыхал никто.

Император стоял у окна. Ему было видно то же, что и мне, только без схемы и без цифр. Он ни о чём не спрашивал. Один раз, когда осел этаж у восточного проезда, мальчик на секунду закрыл глаза — и снова открыл. Гинце единственный раз предложил государю спуститься в подвалы, где своды двойные, предложил тоном, каким сообщают прогноз погоды. Иван Константинович даже не обернулся, и больше к этой теме в кабинете не возвращались. Я вернулся к пульту, потому что смотреть на мальчика у окна было труднее, чем на бой.

— Потери периметра превышают расчётные, — негромко сказал Гинце за моим плечом. — Ваши сорок минут, Александр Иванович, тают.

— Это не мои сорок минут, Густав Адольфович. — Я кивнул на гаснущие отметки. — Они их покупают. Следите, чтобы цена не падала.

Гинце наклонил голову и вернулся к планшету. Возражений у него не нашлось, и я оценил это по достоинству: когда у Густава Адольфовича заканчиваются возражения, значит, арифметика перешла на нашу сторону. Или закончилась совсем.

Ещё два паука легли у самой стены. Одного подорвали связками гранат с гребня, второго добил гранатомётчик из окна горящего этажа. Кто он, я уже не узнаю: полминуты спустя этаж осел. Я запретил себе считать. Считать будем утром, если оно у нас будет.

Я переводил взгляд со схемы на окна и обратно. Со схемы бой выглядел торгом: они платили машинами и людьми за каждую сотню шагов, мы — расчётами и взводами за каждую подбитую машину. Из окон он выглядел тем, чем был: среди догорающего города огрызался огнём последний живой холм планеты.

К исходу часа боя пошли доклады, которых я ждал и боялся.

— Господин контр-адмирал. — Старший офицер охраны больше не просил оставить гвардию у стен. Голос у него сел до хрипа, и говорил он, как читают перекличку, — ровно, не оставляя пауз, чтобы в них не успело провалиться что-нибудь личное. — На периметре выбит каждый третий. Крыши: из одиннадцати расчётов работают четыре. Здание у восточного проезда обрушено целиком, под завалом до взвода — разобрать под огнём не можем.

— Стена?

— Стена пробита у западного проезда. Штурмовики в проломе, пауки его расширяют. Противник внутри комплекса, повторяю: внутри. И ещё… — Он запнулся, впервые за ночь. — Группа, отходившая от стены, заняла смежное здание у пролома. Их обошли. Здание под перекрёстным огнём с двух сторон, выходы простреливаются насквозь. Мы заперты, господин контр-адмирал.

Он сказал «мы», значит, командир сам находился в этой группе.

Я смотрел на схему: на пролом, на два встречных потока чужих отметок, на горстку наших между ними — в каменной коробке без единой нимидийской плиты.

Выйти оттуда они действительно не могли.

Тремя минутами раньше у этого здания ещё был второй этаж.

Теперь он лежал на первом. Сгусток плазмы снёс угол вместе с лестничным маршем, и всё, что командир группы успел мысленно назначить запасной позицией, осело грудой камня посреди зала. Пыль висела плотная, известковая; фонари ратников вязли в ней через пять шагов, и люди находили друг друга по голосам и кашлю.

Сюда они не шли — сюда их внесло. Отход от пробитой стены был правильным ровно до середины двора: потом два потока чужой пехоты сомкнулись за спиной, и ближайшее здание из укрытия превратилось в единственный вариант. Выбор без выбора командир не любил со времён училища, но признавал за ним одно достоинство: на сомнения не тратится время.

— Доложить по отделениям, — сказал командир в шлем. Голос он выровнял заранее: там, где не видно лиц, командуют голосом или никак. — Живые. Раненые. Боезапас.

— Первое отделение: одиннадцать на ногах, трое лежачих, магазины по два на ствол.

— Второе: было десять… — короткая возня в эфире, — девять. Девять на ногах.

Остальные доклады пришли так же, вразнобой, сквозь хрип дыхательных фильтров. Итог сошёлся