Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

колчан, да вдруг оступилась, соскользнула подошва на снежной каше, и она не удержалась бы на ногах, упала бы в грязь, да Хрюша поспешил, успел протянуть руки, подхватить её. Демира свалилась прямо на него, головой в грудь боднула, так что он покачнулся. Назад отступил, сохраняя равновесие, и невольно прижал её к себе.

— Тише, ласточка, сложи крылышки! — рассмеялся весело.

И она смутилась вдруг, ощутив его близость, тепло сильных рук. От Хрюшиной вязаной безрукавки пахло овечьей шерстью и чем-то знакомым, но давно позабытым. Это хороший запах был — уверенности, защиты, он не нёс опасности в себе, не тревожил, успокаивал. Может быть, точно так пахла безрукавка отца Демиры, которого она едва помнила.

— Подковки надо набить, — сказал Хрюша, — и скользить не будешь. Мирона попроси, он сделает.

— Спрошу. — Демира попыталась отстраниться, но главарь разбойников будто не заметил этого, рук с её плеч не убирал, смотрел внимательно.

Она разглядела вдруг, что у него, как у Булата, ресницы длинные, любой девке красной на зависть. И всегда хмурый или равнодушный взгляд другой сейчас — задорный, весёлый. И повязка на лице облик не портит, а о том, что под повязкой, лучше не думать.

Хрюша глубоко вдохнул и вдруг с обезоруживающей прямотой предложил:

— Надо баню истопить. Ты... это... воняешь, Демира.

Она не обиделась, сама не помнила, когда в последний раз мылась, эдак и вшей завесть недолго. Но не отказала себе в удовольствии подначить учителя.

— Надо бы, — согласилась, тоже учуяв смрадный душок, — я уж чешусь. А только смердишь-то ты, Хрюша. Обосрался, небось, когда я в тебя стреляла, а на меня валишь!

Он хотел ответить не меньшей остротой, да случайно посмотрел вниз и согнулся от хохота, качнув Демиру в своих объятиях. И она глянула и, увидев причину, рассмеялась вослед.

Хрюша стоял правым сапогом в свежей коровьей лепёхе. С рани самой хозяйка водила до быка лучшую свою корову-ведёрницу, та и шмякнула у ворот. Снежок крупитчатый шёл, присыпал, не видно было. А солнышко пригрело, стаял лёгкий покров, и угораздило же начальника ступить туда.

— Надо баню, надо! — Обессилев от смеха, Демира привалилась щекой к Хрюшиному плечу.

— К деньгам примета! — Со знанием дела заметил он и, не отпуская её, приобняв, так и повёл во двор.

А ей хорошо было. Грызущая без устали боль умолкла внутри, и там оттаяло будто, ожило. Так было, когда её обнимал Ливий. Утихал пронзительный вой в сердце, тихий уют наполнял. И удивлял Демиру такой отклик души на тепло крепких Хрюшиных рук. "Это потому, что он добр ко мне, в отряд взял, науке воинской учит", — объяснила она себе.

Во дворе он остановился, но руку всё так и держал на её плече. Тяжёлая, каменная ладонь не давила, сжимала легонько. Пальцы распустились, тихонько, по-дружески похлопали, погладили.

— Ступай, сыщи Булатку, — велел Хрюша, — пущай воды наносит, бездельник. А я растоплю. В первый жар пойдёшь? Рубаха чистая у тебя найдётся?

— Пойду, — улыбнулась Демира, — и рубаха есть.

— Ну, ступай, — повторил он и добавил, наконец, чего она ждала весь день: — Славно ты нынче стреляла! — а потом осторожно коснулся кончиком пальца её брови, очертил тонкий контур и сказал: — Береги глазки, ласточка. Большая удача такую меткость иметь!

Демира пошла в дом, улыбаясь, радуясь приходу весны и расположению к ней Хрюши, и тому, как назвал он её ласточкой, и тому, что настоящие ласточки прилетят вскоре.

Хрюша

Булат зашивал прореху в рукаве кафтана, кололся иглой, ойкал и бранился себе под нос. Демира окликнула его, подошла, присела рядом.

— Где ты ходишь, непуть? — возопил бедняга. — Помоги, а?

— Я зашью, — пожалела его воительница, — а ты воды в баню наноси.

— А чё я сразу? — вскинулся Булат. — Мыться вся орава будет, а воду таскай я?!

— Вперёд, кривые ноги! — Незримо выросший за спиной Халзан поднял брата за шиворот и отвесил под зад крепкий пинок.

Пробормотав ругательство, меньшой, однако, возражать не осмелился, подхватил стоящее у дверей большое ведро и вышел на улицу.

— Что ж ты так его? — вздохнула Демира. Взяла кафтан задиры, посмотрела на неумелое рукоделие, покачала головой, оборвала нитку и взялась перешивать.

— С ним только так и надо, — уверил Халзан и предложил: — Молока выпьешь?

— Давай, — кивнула Демира.

Он принёс кринку, кружку, налил, на стол поставил. Демира взяла, отхлебнула да фыркнула, обрызгав лицо белыми каплями, вспомнила, как атаман в коровью лепёху ступил. Небось, той бурёнушки молоко и пьёт, что Хрюше подарков под ноги накидала.

— Чего ты? — удивился Халзан.

— Пустое! — отмахнулась она и вернулась к шитью.

Он сел, наблюдая, как порхает игла в её проворных пальцах, укладывая ровные, опрятные стежки.

— Затишье кончилось, — сказал вдруг, — ещё день... От силы два дня безделья, и понесётся. Не сегодня завтра облавы ждать.

— Откуда знаешь? — Демира опустила иглу, взглянула так, будто желала проникнуть в самую глубь его сознания.

— Чуйка, — ответил Халзан. — Уже раз так угадывал. Зря баню-то затеяли. Потом бы сразу от кровищи помылись.

— Ещё раз помоемся, — не огорчилась Демира, — было бы что отмывать.

Он ничего не ответил, молча смотрел, как она шьёт. Взял пустую кружку, задумчиво повертел в руках. Демира перехватила её, со стуком поставила на стол.

— Надо караул удвоить! — воскликнула. — Пусть эту ночь и следующую стерегут в оба! Скажи атаману!

— Скажи! — Халзан улыбнулся невесело. — "Брат, у меня чуйка!" Было уже так один раз.

— И что? — Демира отложила шитьё, жадно всматриваясь в его глаза.

— И то! — отрезал Халзан. — Хрюша сказал, это запуки старушечьи!

— А потом?

— А потом облава была! Не тут, не в Кирхуке. Давно, год прошёл.

— Ну! — Она нетерпеливо тряхнула головой. — Так и сейчас скажи ему!

— Ты скажи, а? — предложил Халзан. — Ты же с ним... — и осёкся, не договорил.

Демира перегнулась через стол, положила руки на его сцепленные в замок пальцы и крепко сжала.

— Что я с ним, Халзан? — спросила,