Мертвая тишина. Том 2 - Денис Старый
Он неестественно, под жутким углом выкрутил свою бугристую голову, свесившись с перил так далеко, что, казалось, должен был неминуемо рухнуть вниз. Но чудовище прочно держалось. Мелькнула дикая мысль: а может, он своим новым интеллектом приказал рядовым молчунам держать его за ноги сзади? От этой догадки стало не по себе. Впрочем, теперь я решил, что ничему в этом мире удивляться больше не буду.
Запланированный прием пищи прошел в абсолютной, гнетущей тишине. Мы всегда старались обедать строго по расписанию, ровно в 12:00, если только не случалось экстренных боевых ситуаций — благо, за последние часы Бог миловал.
На сегодняшний день люди, собравшиеся в нашей общине — это уже три десятка взрослых, не считая девятерых детей разного возраста: от совсем ещё крохотного, годовалого малыша до пятнадцатилетней девчонки. Все остальные, согласно моему жесткому распоряжению, переводились в статус взрослых бойцов и работников.
Это в сытное мирное время можно было позволить себе роскошь считать восемнадцатилетнего лба ребенком и сдувать с него пылинки. А сейчас у нас идет война на выживание. Война, которую не приведи Господь увидеть. Но Господь привел, и нам приходилось адаптироваться.
Настя сидела рядом и по-хозяйски, крепко и нежно держала меня за левую руку. Второй, свободной правой рукой я жадно уминал горячую гречневую кашу, к которой на тарелке щедро прилагались сразу четыре увесистые мясные котлеты. В некоторых уцелевших холодильниках, особенно в глубоких морозильных камерах, всё ещё сохранялось замороженное мясо, вполне пригодное в пищу.
Более того, обнаружив в квартирах солидные запасы соли — некоторые хозяйки очень основательно готовились к сезону засолки огурцов, — наши женщины наладили производство самодельной тушенки. Так мы методично спасали скоропортящиеся белковые запасы, выгребая их из множества обесточенных холодильников по всему нашему дому.
В какой-то момент, инспектируя наши запасы, я с удовлетворением понял: самодельной тушенки, плотно закатанной в пузатые трехлитровые банки, у нас скопилось куда больше, чем той заводской, которую мы с боем успели вынести из супермаркета в первые дни. Запасов было бы еще больше, но вот соседний магазин — второй крупный супермаркет, располагавшийся метрах в двухстах напротив нас, ближе к густому лесу, — подчистую выгребали наши конкуренты.
Мы словно негласно разделили сферы влияния и кормовую базу. Своеобразный вооруженный нейтралитет. Осторожно присматривались друг к другу, и, возможно, в скором времени последовал бы следующий раунд напряженных переговоров. На них я мог бы…
Нет, разумеется, не признать себя безвольным подчиненным этого Волка или кого-то еще из его отмороженной своры, но, по крайней мере, попытаться выстроить с ними хрупкие союзные отношения. Особенно это было актуально в свете последних событий: мы всё чаще слышали глухую автоматическую стрельбу вдалеке, за лесной полосой. Мы видели, как по разрушенному району на огромной скорости, нигде не притормаживая, носились чужие бронированные машины — это явно работала чья-то моторизованная разведка.
Выжившие люди стремительно сбивались в стаи, в банды, в жестко иерархичные общины. Началась своеобразная кровавая гонка вооружений и стратегий: кто сыграет умнее, кто окажется лучше подготовлен к затяжному противостоянию — тот и будет не только жить сам, но и железной рукой регламентировать жизнь других.
И да, я был внутренне готов эту новую жизнь регламентировать. Я собирался строить новую систему. Ибо я твердо считал, что только подобие государства, жесткий порядок способны переломить ход этого чудовищного апокалипсиса и создать на руинах что-то жизнеспособное. А вот та дикая анархия, которую я наблюдал вокруг — это прямой путь в никуда, в бесконечное кровопролитие, тотальную жестокость и окончательную потерю человеческого лица.
Я медленно прожевывал очередной кусок на удивление вкусной мясной котлеты. Лидия Ивановна, наша главная повариха, была, конечно, настоящей искусницей. Она умудрялась кашеварить из ограниченных запасов на три десятка ртов так, словно мы сидели в приличном ресторане, а не в осажденной нелюдями крепости.
Но, прожевав пищу, я поднял глаза и внимательно посмотрел на собравшихся. Здесь, в импровизированной столовой, сейчас находилась вся наша община. За своими тактическими мыслями я даже не сразу заметил повисшую в воздухе тяжелую, звенящую тишину: никто больше не ел. Все, не отрываясь, смотрели только на меня, молча ожидая, когда я наконец пресыщусь, отодвину тарелку и произнесу то, что они все жаждали услышать. Главный, леденящий душу вопрос физически витал в спертом воздухе: что это сегодня было на улице?
Я быстро проглотил последний кусок. Намеренно не стал ничем запивать, хотя от волнения в горле пересохло и очень хотелось пить. Но сказать людям правду нужно было прямо сейчас, не оттягивая неизбежное.
— Да, они эволюционируют, — громко и четко произнес я, разбивая тишину. — Да, прямо у нас по соседству теперь бродит одна из таких умных тварей. И с этой секунды мы все должны исходить из того жуткого факта, что теперь мы сталкиваемся не с бездумным мясом, а с расчетливым противником. А значит, от нас требуется еще большая концентрация, бдительность и абсолютная сплоченность…
— А мы… мы справимся? — дрожащим голосом спросила та самая женщина, которую мы только что с боем вытащили из соседнего дома и привели в общину. Она куталась в чужую кофту и смотрела на меня испуганными, заплаканными глазами.
— А кто в это не верит, может прямо сейчас собирать вещи и идти к соседям, — я жестко рубанул ладонью воздух, махнув рукой в ту сторону, где примерно в двух километрах от нас укреплялся штаб наших конкурентов, противников, а возможно, и будущих врагов. — Как раз они очень любят рабство и покорных овец. Не поймите меня превратно: это не значит, что системы жесткого принуждения нет у нас. Она теперь будет везде, по всему миру. Таковы новые правила игры. Но вот откровенного, бесправного рабства в этих стенах не будет никогда! И если кто-то вдруг хочет покинуть нашу общину — я никого силой не держу! Дверь открыта. Но принимайте решение и уходите прямо сейчас. А если остаетесь, то слушать и беспрекословно выполнять будете всё, что скажу я, и что прикажут вам старшие люди, назначенные мной лично.
Я говорил намеренно грозно, сухо, не оставляя места для сантиментов и не жалея людей. Да и нечего их сейчас жалеть. Время пришло такое — страшное, безжалостное, не до пустой жалости. Наступило время убивать ради того, чтобы жить, а