Мертвая тишина. Том 2 - Денис Старый

Ночь для нас теперь — словно бы раннее, звенящее утро. Хотя и настоящее утро по-прежнему остаётся сурово рабочим. В этих новых, вывернутых наизнанку реалиях самое главное — научиться не спать в темноте, не клевать носом на посту, но при этом чувствовать себя не выжатыми лимонами, а выспавшимися и даже бодрыми духом.

Надо признать, последнюю привычку прививать людям было мучительно сложно. Человеческая природа сопротивлялась. Да и сейчас Что удивительно (и, возможно, в этом кроется определённая заслуга природной гибкости детского ума и не закостенелой психики), но именно дети и, в некоторой степени, подростки стали теми, кто уже на третий-четвёртый день начал находить что-то хорошее во всём этом мрачном происходящем. Хотя, казалось бы, объективно хорошего тут ничтожно мало.

Но факт остаётся фактом: шумные, живые, подвижные игры с беготней по этажам достаточно быстро и безвозвратно пришли на смену глухому, неподвижному залипанию в экраны мертвого ныне пластика. Прошло не так много времени, да всего ничего, но мы учим и воспитываем детей, чтобы они, выйдя из убежища, не были дичью, но только хищниками. Но правильными зверьми, которые грызть за справедливость будут. Я надеюсь, иначе все смыслы теряются.

Мне-то, человеку, у которого двадцать шесть лет были безжалостно вычеркнуты, выброшены из жизни, искренне не понять того облегчения, с которым даже иногда и взрослые радуются этим переменам. Неужели в том, прошлом мире, настолько серьёзной была проблема? Неужели дети до такой степени не хотели заниматься нормальными развивающими играми, бегать, сбивать колени, а сидели сутками, сгорбившись, только в телефонах, играя в них часами напролёт, словно в какую-то портативную компьютерную приставку?

А вот со взрослыми оказалось куда как сложнее. Намного. Матери и отцы с пеной у рта отказывались признавать новую, жестокую реальность, отказывались понимать, что их шестнадцатилетние, вчера ещё домашние дети, начинают настоящую, суровую взрослую жизнь прямо здесь и сейчас. И если они не станут самостоятельными, не выйдут из-под опеки, то сгинут быстрее при старом подходе к воспитанию.

И наша выживающая община чисто физически не может выдавать какие-либо социальные гарантии, пособия или поблажки по возрасту. Правило одно: работать нужно всем. До кровавых мозолей.

А ведь многие, да что там — подавляющее большинство из тех, кто попадал под крыло моей общины, умели в моём сугубо практичном понимании разве что только бумажки в офисах перебирать да по клавиатуре стучать.

Больше половины этих холеных мужиков оказались совершенно не приспособлены даже к тому, чтобы элементарно заменить протекшую прокладку в кране или ржавый гвоздь в стену забить, не отбив себе пальцы. Вот только существующий нынче мир диктует свои, волчьи законы: он предполагает, что либо ты сцепишь зубы и научишься всё это делать, работая руками, либо ты станешь абсолютно ненужным — ни общине, ни кому бы то ни было вообще. Балласт здесь не выживает.

Те, которые ещё вчера успешно зарабатывали легкие деньги неведомым мне образом, наверное, что-то выгодно покупали или продавали в своих офисах, те, кто раньше имел если не всё, то очень многое — и дорогие машины, и внешний достаток, и отпуска на заграничных курортах проводил… А теперь, когда мир рухнул, внезапно оказывается, что все они куда как менее полезны и ценны, чем тот же плотник Владимир.

Мужик, который до всего этого кошмара закончил всего лишь какой-то скромный колледж народных промыслов. Но он был плотником от бога. Когда смотришь на его работу, кажется, что в его мозолистых руках кусок мертвого дерева под одним лишь взглядом мастера способен сам преображаться в нужную Владимиру форму. Хотя, конечно же, это только визуальное впечатление. Всё дело в тяжелом труде и в исключительном, природном таланте, который сейчас ценился дороже золота.

Я толкнул тяжелую дверь и зашёл в просторную, гулкую квартиру. Здесь поработали ещё до конца света, и сделали это незаконно, потому как никакие государственные структуры в здравом уме не позволили бы сносить капитальную несущую стену.

Но бывшие хозяева плевали на правила: в стандартной трёхкомнатной квартире они снесли перекрытия, оставив две раздельные комнаты и соединив остальное пространство в огромную, светлую студию — по крайней мере, так это модное слово произносила Настя, объединив спальню, зал и кухню в единый полигон. Эту просторную квартиру, удачно расположенную на безопасном шестом этаже второго подъезда, мы единогласным решением оставили под школу.

— Ну же, дети, встаньте. Поздоровайтесь с главой, — раздался строгий, поставленный голос, лязгнувший металлом.

Этот тон настоящей, классической учительницы был настолько привычным, что я словно бы с головой, до мурашек по спине, окунулся в то самое далекое школьное детство. Говорила Татьяна Ивановна. Она стояла у импровизированной доски, прямая как палка. Хотя такая, пухлая палка, в некоторых местах очень даже с выдающими сучками.

В прошлой жизни она была учителем физики и математики, а перед самым апокалипсисом, как я успел узнать из обеденных бесед, исполняла обязанности строгого завуча по учебной работе в одной из ближайших, теперь уже мертвых, школ. Смотря на её жесткую осанку и собранность, я даже думать не стал о других вариантах — ничего другого, кроме как приказать ей оставаться в своей профессии, мне и в голову не пришло.

Я обвел тяжелым, изучающим взглядом разновозрастную стайку. Четырнадцать человек — от уже угловатых, насупленных подростков до откровенных, жмущихся друг к другу малышей — сидели на разномастных стульях и диванных подушках. Своего рода бессменной нянечкой и одновременно воспитателем при них неотлучно находилась Лидия Ивановна.

Та самая несчастная, сгорбленная горем женщина, чьего родного внука мне пришлось когда-то хладнокровно застрелить. Это страшное событие, как оказалось позже (или же у нас просто пока не хватало для этого кровавой статистики), было скорее жутким исключением: дети превращались в безмозглых Молчунов в разы реже, чем взрослые. Словно эта зараза брезговала или щадила не до конца сформировавшийся разум.

— Что проходите? — спросил я, стараясь смягчить командный тон.

Сейчас предельно собранная, хотя ещё совсем недавно, в первые дни ада, она лила слезы так, что хоть ведро подставляй, Татьяна Ивановна посмотрела на меня. В её глазах читался стальной, непреклонный взгляд классической учительницы, которая ни за что не потерпит, чтобы в её святую епархию кто-либо бесцеремонно влезал со своими уставами.

— Александр, пока мы только приноравливаемся к условиям, — сухо и по-деловому отчеканила она, машинально поправив волосы. — Программу я ещё до конца не выработала. Но, если вы не против,