Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Но прыгнула она. Налетела, толкнула его в грудь, назад отбросила. Атаман на ногах не удержался, свалился на спину, а ученица его оказалась сверху. На миг успела увидеть изумление в его больших чёрных глазах и закрыла своими губами его губы.

Она ощутила лёгкую горечь и слабый вкус смолы — Хрюша жевал сосновые веточки, как у селян было принято, чтобы сберечь крепость и белизну зубов. Демира успела почувствовать его растерянность, он хотел сказать что-то, разомкнул уста, и она поцеловала его по-настоящему, смело и крепко. Руки атамана ожили, скользнули по её спине, прижали к себе, и он перехватил игру, целуя её ответно так же сильно и дерзко.

Демира и забыла уже, каково это, и теперь воскрешала в памяти. С Ливием не так было. С ним получалось естественно, как глоток воды каждое утро, как восход солнца, как шелест ветра. Тепло, уверенно, надёжно, привычно, так, как должно быть всегда. А с Хрюшей случилось вопреки всему, точно нечаянный дар, обретённое чудо, которого ждёшь, и, когда перестаёшь надеяться, оно приходит.

Она почувствовала, как участилось его дыхание, руки стали тяжёлыми, и отняла свои губы от его губ, отстранилась.

— Демира... — ладонь, на которой недоставало мизинца, коснулась её щеки, и он осёкся, увидев холод в её глазах.

— Если хочешь поцеловать меня, — проговорила она, и досадой, бессильной злостью полнился её голос, — просто поцелуй! Хочешь сказать — скажи! Не надо придумывать глупых подвигов, прыгать через овраг и покупать меня охапкой подснежников! Я не продаюсь, Хрюша! Я отдаюсь даром! Мой поцелуй стоит немного — лишь доверия и честности! И не надо больше ничего!

Она поднялась, отряхнула колени, бледная, рассерженная, и быстро пошла прочь.

— Постой! — он догнал её, схватил за плечо.

— Уйди! — она сбросила его руку. — Игрун-мальчишка! Подрасти сначала!

— Да подожди!

Но она оттолкнула его и побежала. Вперёд, не оглядываясь, не выбирая дороги, по грязи. И не остановилась до самых ворот. Распахнула калитку, ворвалась во двор, взлетела по ступенькам, стукнула дверью, вбегая в трактирный зал.

— Чего ты, Демира? — Халзан, сидевший в одиночестве над столом, поднял голову, посмотрел удивлённо. — Точно сам пёс Цербер за тобой гонится! Что с тобой?

— Ничего. — Она подошла, села рядом.

Взяла кувшин с водой, налила в кружку, выпила. Утёрлась, спросила, показав на лежащую на столе карту:

— Что смотришь?

— А Хрюша тебе не сказал? — в свою очередь, удивился Халзан.

— Нет, — Демира стиснула зубы, — мне Хрюша не сказал.

"Он придумывал, как подбить меня на поцелуйчик, — подумала с горькой обидой, — зачем ему делиться со мной — глупой бабой — планами кампании?!"

— К ночи поедем в ставку, как условились, — начал объяснять Халзан, — к утру будем на месте. Осмотримся, выдохнем и снова в путь. К рассвету следующего дня вот здесь ляжем в засаду. Они же пойдут по этой дороге, другой в столицу нет.

— Так и станется! — лицо Демиры просветлело. — Не дождавшись своего отряда, они вышлют встречный и больший числом!

— И тут-то мы их всех чик-чик! — остриём кинжала Халзан нарисовал на пергаменте крестик.

— Здесь? — воительница склонилась над картой.

Тёмные капли упали на стол, вишнёвыми кляксами расползлись по рисунку. Демира охнула, прижала ладонь к лицу, силясь унять хлынувшую кровь.

— Милая, что с тобой? — Халзан бросился к ней. — Голову назад откинь, ляг на лавку, ляг, — силком уложил её, метнулся к двери, сдёрнул с гвоздя чей-то тулуп, свернул, подсунул ей под ноги. — Хайна! — закричал хозяйке. — Дай воды и утирку! Кровь у неё носом пошла!

— Ты что, Демира? — Близко над собой она увидела встревоженное лицо Хрюши. — Как же ты так, а?

Крови натекло много, покуда хозяйка подоспела и подсунула мокрую утирку да снежку в тряпицу завернула, положила на переносье. Всю безрукавку по груди залило, промочило до рубахи. Халзан и Хрюша суетились подле, а Демира видела их точно в тумане. Внезапно сильная боль ступила в голову, до темноты в глазах, до глухоты и тонкого звона в ушах.

— Нельзя тебе было столько сидеть на солнце, — атаман сочувственно покачал головой, — поэтому хворь приключилась...

— Мне можно на солнце! — простонала она. Хотела крикнуть, а голос прозвучал едва слышно. — Мне и так ничего нельзя из того, что прежде было можно! Нельзя в храм! Нет больше храма! Нельзя быть жрицей! Опоганили! Нельзя обряды творить! Но сидеть на солнце мне можно!

— Тише, тише, — добрые руки Халзана отёрли слёзы с её лица. — Брат, не надо, ничего не говори, — осёк хотевшего было сказать Хрюшу, что совсем не то он донести хотел!

Нельзя на солнце сидеть, потому что голову напечёт!

— Они меня били! — Демира уткнулась лицом в ладони Халзану и разрыдалась в голос. — По голове пинали! И поэтому болит голова и течёт из носа!

— Ты поправишься, милая, — он погладил её по волосам, отер кровь с лица, успокаивая. — Мы повяжем их всех, и ты сама будешь рубить им бошки, насаживать на колья и расставлять побачь дороги! Ты отомстишь, Демира, за всё отомстишь!

— Спасибо, Халзанка. — Она отстранила его руки, вздохнула виновато. — Всего тебя соплями и кровью вымазала.

— Отмоюсь!

Она хотела было подняться, да он не позволил.

— Не вставай, донесу, — сказал, приподнял её и велел: — Держись за меня.

Её руки обхватили его шею, она прижалась щекой к его щеке, что-то говорила, и он отвечал что-то. Ступеньки тихо скрипели под его шагами. Хрюша встал и ушёл, не дожидаясь, покуда брат выйдет из комнаты Демиры.

Горсткой соли море не посолишь

Он и пробыл там лишь миг, уложил её на постель и ушёл, но атаман-то этого не знал. Ни о чём не спросил потом, ничего не сказал. До вечера занимался сборами в дорогу. А как сумерки легли, выступили.

Демира отлежалась, отпилась калиновым узваром с мёдом, и боль ушла из головы, думы обрели ясность. Не дожидаясь, когда позовут собираться, оделась тепло, взяла оружие, сошла