Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Ну? — насмешливо вздёрнула бровь.

— Чего? — не понял он. Или притворялся, что не понял.

— Скажи это, Хрюша! — потребовала Демира.

— Чего сказать? — Он наморщил лоб, соображая.

— Что Халзан прав был! А ты не послушал его! А мы тебя предупреждали!

Главарь разбойников смотрел на неё, в его чёрных глазах вспыхивали задорные искорки, но молчал, не уступал.

— Говори, атаман! — повторила Демира, и за дружеской поддёвкой прозвучала требовательность. Ей было важно, чтобы признал он неправоту свою и значимость слов, предчувствия, состояния души Халзана.

— Давай, старшой, ты можешь! — поддакнул подошедший Булат, солидарный со средним братом неосознанно, не думая, той же чуйкой.

— Ну? — встрял и сдержанный Халзан.

— Да чего вам всем надо? — отмахнулся начальник. — Марш спать! Скоро рассвет, работы на полдня, пока эту падаль стаскаем, пока отмоем всё... Свои потери не считаны! Отдыхать всем! Разошлись!

— Хрюша! — Демира легонько толкнула его в грудь. — Скажи, что мы правы были, а ты ошибался!

Он, может быть, и не хотел при всех свои чувств показывать, да только руки точно отдельно от разума жили. Опять легли на её талию, притянули к себе, на плечи скользнули, огладили бережно.

— Ладно! Ошибался! — признал нехотя.

— Да-а-а! — радостно заорал Булат, подскочил и обнял их обоих. Халзан с другого бока притиснулся, и уступил атаман окончательно:

— Да подавитесь вы! Спать идите! Ступай, Демира, простынешь!

Он понять не успел, что она сделала, так быстро всё случилось. Рванулась вперёд, и её губы, нежные, как лесная земляника, коснулись его сухих обветренных губ. Дотронулись, оставив лёгкий сладковатый привкус, и она побежала наверх, в свою комнату, а он смотрел ей вослед, прижав пальцы к устам, не веря тому, что почувствовал.

А братья отворотили взор, подчёркнуто глядели в сторону. Молчали. И ушли потом, не сказав ни слова.

Подснежники

Какой уж сон тут! Никто из разбойников и не ложился. По комнатам разошлись, чтобы одеться только да кровь с себя смыть. Как говорил Халзан, точно в воду смотрел — недолго бане порадовались.

Демира затворила дверь, развязала тесёмки ворота, сбросила рубашку. Как шмякнулась в кровавую лужу, так весь подол сзади вымазала. Умылась над тазом, оделась в чистое, заплела косы, распахнула ставни. Сырой воздух ворвался в комнату, хоть и стылый, но уже пахнущий весной.

Вздохнула воительница. Корила себя за то, что подзуживала Хрюшу. "Скажи, что неправ был!" Начальника болваном выставила! При всех!

Что же, он всякое предчаяние брата за верное пророчество обязан считывать? Караул вдвойне выставлять? В отряде под сорок человек числом, четверо-пятеро каждонощно в дозоре. Удвоить — это, стало быть, десяток брать? Четвёртую часть отряда ставить в караул, не лишку ли? Да и не было облав за нынешнюю зимовку, эта первая.

Демира лишь прикидывала численность потерь, точно не знала. Видела одного убитого из своих и думала о двоих караульных на дороге к лесу. А если бы дозорных на дороге не двое, а четверо стояло, успели бы обогнать смерть, дать отпор всадникам, бесшумной лавиной сошедшим из темени? Спаслись бы, сохранили свои жизни, удвоившись числом? Кто мог знать наверняка? Да никто! А она Хрюшу виноватым за гибель тех троих выставила! Будто, послушай он Халзана, избежал бы облавы. Если бы у леса залегли в засаде, зная точно, что солдаты с той стороны пойдут, а не из города, то, может, успели бы предупредить своих. Бывает же, когда просто везёт.

Кто ж её за язык в запале потянул? Ладно, если только братья слышали, а если и другие разбойники? Слухи поползут, что неверны действия атамана, что людей сгубил понапрасну. От слухов зачнётся смута, а там и бунт вспыхнет. И кому брать на себя начало, ей, что ли? Хорошая с неё командующая выйдет, прозорливая, за себя-то ответить не способна, куда уж за других!

Браня себя и каясь, Демира открыла сундучок, достала свой дорожный мешок. Сложила нехитрые пожитки. На самое дно грязную рубаху, поверх две чистые, верхнюю и исподнюю; платки — суконный и шерстяной, из овечьей шерсти связанный; обмотки, горшочек с мазью от ран, другой горшочек с порошком от беременности. Пока с Ливием жила, так кажное утро болтала в кружке с молоком щепоть того порошка. А теперь без надобности, но пусть будет, есть-пить не просит.

Взяла в руку кожаный мешочек с золотыми отломками — зубцами от короны государевой и полдесятком драгоценных камней с неё же. Щедро собрал её в дорогу магрибский вор.

Демира вздохнула. Хорошо с ним жилось, и тепло, и сытно. А только жажда мести не утихала и сейчас не успокоилась, лишь душу растравила.

Оглядеться на битве успела, увидеть, что никого из тех, кто жёг её деревню, в облавщиках не было. Чужие, новый отряд, должно, разведчики, ехали слухи проверить. Проверили. Одна масть, всех их под топор, конечно, но не этих ждало её истерзанное болью сердце.

Боги всесильные, когда она найдёт их... Долго и трудно умирать будут! Их предводитель крючконосый собственными кишками давиться станет, а Далер... Предатель Далер, из-за которого погибли все! Нет на свете такой казни, через которую не пройдёт он, нет такой боли, какую познать не успеет!

Она качнула на руке и убрала в суму последний мешочек, наполненный серой каменной солью крупного помола. Фунта полтора тут. Она знает, зачем возит с собой этот лишний груз. Никакой он не лишний. Придёт его час, пригодится.

Тьма за окном стала светлеть, внизу слышалась возня, разбойники уносили тела убитых солдат, двигали лавки, столы. Хрюша велел спать, да так никто и не улёгся. Демира надела поверх рубахи вязаную безрукавку, набросила на голову платок, которым плечи укрывала и шею заматывала, обулась и пошла вниз.

Хозяйка, сдвинув брови, остервенело тёрла мочалом залитые кровью половицы, двое из отряда Хрюши помогали ей, меняли воду. Два раза тряпку сполоснёшь, и уже красная.

Хозяин о чём-то вполголоса разговаривал с Халзаном. Атамана в зале не было.

Демира вышла во двор. В рассветных сумерках разбойники складывали на телеги убитых солдат, а Хрюша стоял у раскрытых ворот, давал последние наставления тепло