Мертвая тишина. Том 2 - Денис Старый

— Твою мать… что они делают? — вдруг яростно прошипел Борец, оказавшийся слева от меня, на соседней ели.

До этого момента именно в нём, из всей нашей разведгруппы, я сомневался больше всего. Тот же Литёха, хоть в первое время и выдавал слишком много ненужных эмоций, после жесткой воспитательной беседы стал словно бы своим, влился в механизм.

Димитрия тоже отпустило — хотя поначалу казалось, будто он находится под долгим воздействием каких-то мутных, запрещенных веществ (причём веществ, категорически запрещенных мной в нашем новом, хрупком мире). А вот здоровяк Борец всё это время казался чужеродным элементом. Словно он оставался с нами исключительно по холодной необходимости выжить, а не потому, что искренне принял мои принципы управления и саму идею существования нашей маленькой, но, как я отчаянно надеялся, жизнеспособной общины.

Но сейчас, краем глаза наблюдая за тем, как искренне он возмущен увиденным в бинокль, как хищно скрипят его зубы и как он тяжело, прерывисто сопит, я понял обратное.

Борец до того напрягся, что, казалось, был готов прямо сейчас в одиночку выскочить из нашего надежного укрытия и дать этим выродкам — уже не совсем людям, хоть и далеко не молчунам, — кровавый бой. В этот миг я осознал: он правильный парень. С внутренним стержнем. А значит, со временем будет с нами не только по сухой необходимости, но и по зову своего обостренного сердца.

На то, из-за чего так сильно и страшно злился Борец, я отчаянно не хотел смотреть. Внутренности сводило от холодной ярости, но взгляд то и дело магнитом притягивало к ярко освещенному центру вражеского двора.

Прямо посреди ухоженного газона одного из участков была стенка из древен с набитыми на них толстыми досками. И словно бы на кресте, распятым, висел мужик. Абсолютно голый, истерзанный в мясо, покрытый густой сетью кровоточащих порезов и черных гематом. Он уже безвольно опустил голову на грудь, но его ребра всё ещё судорожно вздымались. Он ещё дышал.

— Зачем это? — сдавленным шепотом выдохнул Борец. — Уже гуманнее убить.

Его, видимо, настолько распирало от увиденного кошмара, что он напрочь забыл о дисциплине и нарушил мой прямой приказ соблюдать абсолютное молчание.

И, конечно же, вернувшись на базу, я влеплю ему жесточайший выговор по этому поводу. Пропесочу так, что мало не покажется, чтобы впредь неповадно было. Но прямо сейчас, лежа в мокрой грязи, я понимал одну простую истину: если рядом с тобой находится живой человек с не выжженной душой, то его первобытные человеческие эмоции в моменты такого шока могут оказаться гораздо сильнее любого армейского устава, чувства долга или командирского приказа.

Я ничего ему не ответил. Хотя сам прекрасно понимал, ради чего творится такое запредельное зверство, да ещё и так демонстративно, напоказ. Волк и его приспешники планомерно и жестоко ломали людей. Вытравливали из них всё человеческое, превращая тех, кто в прошлом был личностью, в бесхребетную, покорную массу, способную лишь животно бояться и беспрекословно подчиняться. Наверняка этот несчастный на кресте имел неосторожность оказать сопротивление или вслух высказался против их садистских порядков…

Что же касается самого факта распятия — мы об этом уже догадывались, но сейчас я окончательно уверился: Волк надумал сколотить здесь какую-то свою, извращенную новую религию. Этот ублюдок был по-своему умен и расчетлив. Он понимал, что держать людей в рабском повиновении можно не только первобытным страхом, лишениями и постоянными угрозами. Куда надежнее — вдолбить в их сломленные умы нужные идеологические нарративы, сделать из них послушных фанатиков, безоговорочно верящих в божественную, сверхъестественную власть своих хозяев.

В том рухнувшем мире, который исчез не так уж и давно, реализовать подобное в таких масштабах было сложно. Хотя и тогда возникали жуткие секты, и люди, как ни странно, велись на эти околорелигиозные извращения. А уж здесь, на пепелище цивилизации, где царит отчаяние, подобных кровавых изуверств расцветет в сотни раз больше.

В этот момент, когда я думал о вызовах современности, на залитую прожекторами площадку вышли пятеро. Впереди по-хозяйски вышагивал он — тот самый Волк, с которым я когда-то вел напряженные переговоры. Его бойцы выволокли во двор молодую женщину. Абсолютно голую, истерзанную, грязную. Она неотрывно смотрела прямо перед собой мертвыми, стеклянными глазами, словно ослепла или потеряла рассудок, в точности как те безмозглые твари-молчуны в лесу.

Отсюда, из-за гудения генераторов и шума ветра, нам не было слышно ни слова. Несмотря на всю дикость происходящего, которая по логике должна была сопровождаться криками жертв и гоготом палачей, Волк, видимо, всё же соображал, что слишком сильно шуметь в ночи не стоит, чтобы не привлечь на огонек мутантов.

Улыбаясь во все свои белые зубы, главарь театральным, издевательским жестом указал на изувеченное тело висящего мужчины и грубо толкнул изломанную женщину прямо к истекающему кровью мученику. Она подползла, ее связали так, чтобы она была рядом с распятым мужчиной.

Во двор вывели еще мужиков и женщин. Они были одеты, даже не связанные. Из заставляли смотреть на тех двоих.

— Ты всё снимаешь? — еле слышно, одними губами спросил я у Димитрия.

— Да, командир, — сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, не отрывая объектива камеры от освещенного двора. — Если мы прямо сейчас ничего не сделаем… Хоть ты меня потом лично расстреляй за нарушение приказа, но я встану в полный рост и приму смерть. Не тех… ох, не тех мы называем тварями.

Меня словно окатило ледяной водой. Я вдруг кристально ясно осознал: мы просто обязаны вмешаться. Война? Я всё это время подсознательно не хотел бить первым. Выжидал. Словно бы где-то там, за горизонтом, всё ещё существовала некая мифическая международная организация, которая осудит меня за агрессию. Словно бы на меня наложат санкции, и весь «цивилизованный мир» ополчится против моей группы. Я играл в шахматы, хотел политически грамотно вынудить противника к первым активным действиям, чтобы оправдать свой ответный удар.

Какая же это была самонадеянная, нелепая чушь. Старого мира больше нет. Законов нет. Есть только мы и эти нелюди.

— К бою! — жестко, стряхнув с себя последние сомнения, скомандовал я. — Обсудим план!

Решение отдать приказ о подготовке к бою далось мне непросто. Внутри всё скрутило тугим узлом. И руководствовался я не только тем, что своими глазами видел распятого мужика, над которым изощренно издевались и которого