Преддверие I - Елена Федина
Сильвио стучал молотком. Ольвин и Касьо перекидывали тоненькую Марианну из рук в руки, как игрушку, Изольда сидела на перевёрнутой корзине и хлопала громче всех. Я допел куплет и спросил у неё, кто эта маленькая синеглазая богиня в первом ряду.
– Даная Доминицци, – коротко ответила Изольда и уничтожающе усмехнулась.
Я был презираем. Я не знал, кто такая Даная Доминицци! Я восхищался ею просто так, слепо и глупо, и вынужден был признать, что Господь Бог тоже гений в своём роде и тоже может, если захочет, создать совершенство, хотя бы и в образе женщины.
Ольвин устало сел рядом со мной, вытер пот с лица и глотнул из фляги.
– Ну и народу сегодня!
Я наклонился к его уху:
– Ольвин!
– Что?
– Я не могу молчать! Посмотри, какая девушка в первом ряду! Когда я на неё смотрю, меня тянет на подвиги! Да ты не туда глядишь! Вон же она.
Ольвин уже глядел куда надо.
– Замечательная девушка, – согласился он, – если хочешь, я тебя с ней познакомлю.
Такого ответа я не ожидал. Я думал, этот книжный сухарь хотя бы вытянет лицо от изумления и признает наконец, что кроме его сестры на земле есть и другие женщины, достойные внимания, с синими, как озёра, глазами, с лебединой шеей, с тяжёлыми чёрными косами…
– Ты её знаешь?
– Да. Это дочь башмачника Доминицци. Наша местная красавица. Герцогиня Алоиза приблизила её к себе и осыпает милостями, как родную дочь.
Только тут я заметил, что за спиной у неё стоят два холёных телохранителя, а отделка на платье слишком тонка для простой горожанки. В ней было что-то от принцессы и от служанки одновременно. Губы сложены капризно, подбородок надменно приподнят, а глаза добрые и кроткие.
– Познакомь, – сказал я.
Когда представление закончилось, Даная Доминицци уже исчезла. Публика разошлась, солнце покраснело и зацепилось за шпиль костёла, оно медленно и лениво таяло, как масло на сковородке. Снова хотелось жить. Долго и счастливо. Ярко. Необыкновенно. Так, как никогда не получалось, что бы я ни делал.
А потом пришли домой, я умылся тёплой водой, наелся, напился, растянулся на кровати, и мне уже ничего не хотелось. Я был снова сытый домашний кот, всем довольный и ласковый, и сосновым лесом моя комната уже не пахла – она пахла сладкими пирожками и яблоками. И что это со мной случилось там, на площади?
– Энди, я сегодня видела отца, – шёпотом сказала Нолли.
Я сел:
– Когда?
– Когда ходила к портнихе. Он выезжал от герцога. Очень злой. Опять что-то не поделили!
– Он тебя не узнал?
– Я спряталась за угол.
Вид у неё был совершенно несчастный, хоть она и бодрилась. Никогда она ещё не казалась мне такой маленькой и беспомощной! И никогда я не давал себе труда подумать, что будет с ней дальше, с ней, а не со мной. Сегодня я уже изменил ей. В душе. Мне ничего не стоит изменить ей и на самом деле. Я не привык сдерживать свои желания, я слишком себя люблю, я порочен и развращён, хоть и пою о высоких чувствах. Это только слова, слова и музыка.
– Боже мой, – сказал я с отчаянием, – Лючия, ты же ни в чём не виновата…
Она покорно выносила мои торопливые поцелуи, золотые волосы её были распущены, я погрузил в них руки, я уткнулся в них лицом, я вдыхал их аромат и заметил вдруг, что у самых корней они не золотые, а чёрные.
– Ты красишь волосы? – удивился я.
– Ну и что?
Нолли почему-то смутилась и отсела от меня на другой край кровати.
– Ничего, – сказал я, – просто раньше я этого не замечал.
– Ты много чего не замечаешь, – усмехнулась она, – потому что интересуешься только собой.
– Неправда, – возразил я, – ты сама со мной никуда не ходишь.
– Может, мне ещё и выступать с тобой на площади?
Я не стал отвечать, мне показалось, что мы сейчас опять поссоримся, слишком уж часто в последнее время это случалось.
– Иди ко мне, – сказал я, – или ты меня уже не любишь?
– Я тебя ненавижу, – вздохнула она.
Утром мы узнали, что дружина Оорла устроила в городе погром. Было много убитых и раненых, горели дома и деревья, костёлы и лавки… и наш помост в том числе. На сожжённой рыночной площади больше нечего было делать.
Мы стояли на пепелище, Нолли прижималась ко мне так отчаянно, словно была виновата в поступках своего отца. Мне нечем было её утешить, мне самому было тошно оттого, что всё так скоро и неожиданно оборвалось по прихоти вздорного барона. Ещё вчера я казался себе таким счастливым и независимым. А вот завишу. Очень даже завишу!
Ольвин водил носком башмака по пеплу. Лицо его было серое.
– Дождётся Оорл… – процедил он сквозь зубы.
– Он вчера уезжал от герцога очень сердитый, – сказала Нолли, – не поделили что-то, наверно.
– Он был здесь?!
– Да. Я сама видела.
Ольвин на секунду отвернулся, видимо, чтобы скрыть от нас выражение лица, совладать с которым был не в силах. Оорла он знал. Знал и ненавидел. Я в этом не сомневался. Что-то связывало этого уличного акробата и всесильного барона, которому даже король не указ. Что? Смерть Эриха Второго? Изольда? Или, может быть, белая тигрица? Я ещё раз поразился, что судьба привела меня именно к нему.
– Идите домой, – сказал он, взяв себя в руки, – в такое время лучше не высовываться, а я пойду узнаю, что они там не поделили с герцогом.
– Я с тобой, – заявил Сильвио.
– Нет, – Ольвин покачал головой, – на этот раз я пойду с Мартином.
– Ну и катись к чёрту!
– Сильвио…
– Я сказал, к чёрту!
«Дурак, – подумал я, – всё равно он ничей. Он один на всех, как икона в церкви. Просто я надоел ему чуточку меньше, чем ты. Дурак ты, Сильвио!»
Все пошли в одну сторону, а мы в другую. Мы направились в центр города, ко дворцу герцога Тарльского, к белокаменной громаде, обнесённой высокой ажурной оградой, заржавевшей, но всё ещё красивой. Со стороны парка в ней была дыра из выломанных прутьев, так обычно случалось со всеми оградами.
Мы оказались в цветущем саду. Это был обыкновенный рай на земле, какие любят устраивать себе сильные мира сего. Светило солнце, благоухали розы, тихо шелестели деревья. Словно и не было пожарища, детского плача, женских воплей. Словно и не стояли мы на пепелище полчаса назад!
– Идём, – Ольвин тянул меня за рукав, мы осторожно пробирались между клумб с георгинами и кустов шиповника.
В одно