Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Их хвалили и поставщики, и торговцы, и судовладельцы.

Контрабандисты их тоже хвалили.

Были в семье Цзян таланты и помимо торговых. Астрономия, музыка, изготовление чернил — всем этим они щедро делились с теми счастливчиками, кто имел возможность заплатить за обучение. Но были у Цзян и таланты, которыми они не делились ни с кем, кроме членов семейства, да и то избирательно.

«Не говори, — советовали старшие младшим, — если это не изменит тишину к лучшему!»

Когда страна Восходящего Солнца, обретя закон будды Амиды, превратилась в Чистую Землю, блокада вокруг благословенных — или проклятых, смотря откуда смотреть! — островов возникла не сразу, в первый же день, последовавший за первым фуккацу. Для полноценного карантина все вокруг должны были сперва как следует испугаться, а для испуга, рождающего действия такого масштаба, надо столкнуться с чудом лицом к лицу, убедиться, уверовать и оценить степень угрозы.

Международная торговля серебром и другими ходкими товарами по-прежнему велась, но уже кое-как, с мизерными прибылями и валом дополнительных забот. Полноводная река иссякала, превратясь сперва в жалкий ручеёк, а там и в мутное болото, где квакали только жабы контрабанды.

Правительство Чистой Земли ужесточило условия проживания в тодзин мати — теперь обитателям квартала Синти запрещалось выходить за пределы квартала в ночное время. Нарушителей ждало суровое наказание.

«Не бойся медлить, — сказали старшие младшим, — бойся остановиться!»

И семья Цзян, распродав имущество движимое и недвижимое, перебралась на остров Госю, в Акаяму. Вернее, из Нагасаки отбыло семейство Цзян, а в Акаяму прибыло семейство Суга, поскольку старейшины рода ещё на старом месте, в Синти, где каждый чиновник был знаком им не понаслышке, благополучно озаботились сменой фамилии, а также имён.

Род занятий Суга оставили прежним, но серебро заменили на рис. «Есть рис, — говорили старшие младшим, — можно сварить кашу!»

Мало кто понимал тогда, что жизнь изменилась раз и навсегда. Не все каждый день сталкиваются с убийствами, чтобы опробовать милость Амиды на собственной шкуре! Не задумывался об этом и Гохэн Суга, в кругу родни Лю Цзян, в силу преклонного возраста отошедший от дел; и единственный сын его, Тацуя Суга, в кругу родни Ху Цзян, принявший груз дел от отца, тоже не задумывался, потому что умирал.

Болезнь никого не щадит. Князь, бедняк, глава торгового дома, — для хвори ты лёгкая закуска перед поминальной чашечкой саке.

— Хочу лежать в родной земле, — сказал Тацуя Суга.

— В Нагасаки? — спросил отец.

Он знал, что сын хочет вовсе не этого, но надеялся, что тот поймёт намёк.

— В Гуандун, — сказал сын. — На семейном кладбище.

Дальнейшие попытки переубедить его пошли прахом.

— Традиция, — упрямо повторял сын. — Хочу домой.

Когда-то в семье и впрямь была такая традиция. Если близкий или дальний родич, отправившись на заработки в далёкие края, умирал в чужих землях, его любым путём доставляли на родину и хоронили рядом с предками. Любым путём — для Цзян это значило больше, чем могло бы показаться со стороны. Если кто-то знает три вопроса и семь ответов, выплавил киноварную пилюлю бессмертия и летает в чайнике; если он ведает тайное волшебство до-кё, как говорят в Чистой Земле — или дао-цзяо[11], как говорили в Поднебесной империи, — он поймёт, о чём речь.

После того, как семейство перебралось в Нагасаки, традицию соблюдать перестали. И вот на тебе!

— Хорошо, — сдался отец. — Сделаю, как скажешь.

— Хорошо, — согласился сын.

И умер счастливым.

— Готовься в дорогу, — сказал отец.

Сын не ответил. Он был готов.

План был прост и осуществим, как и все планы. Когда стемнеет, наёмные носильщики должны были явиться в дом Суга, забрать тело покойника, с головой завёрнутое в покрывало, и без суеты, тайно от чужих глаз, отнести в пустынное, заранее оговорённое место на берегу моря. Там тело примет лодка контрабандистов, с которыми всё тоже было условлено заранее. Труп перевезут на шустрый кораблик, успешно бегающий между островами и материком, не привлекая к себе особого внимания, и тот доставит груз в Гуандун, — в дельту Жемчужной реки, в самый неприметный из десятка портов береговой линии Шэньчжэнь — где родственники Цзян, оставшиеся на родине, заберут тело и организуют достойные похороны на семейном кладбище.

Как родня узнает, что с шустрого кораблика надо забрать тело Тацуи Суги, он же Ху Цзян? О, оставьте пустое беспокойство! Для тех, кто знает три вопроса и семь ответов, проще простого увидеться друг с другом во сне и оговорить детали несложного дельца.

Летать в чайнике гораздо сложнее.

План был прост и осуществим, и он не выдержал столкновения с действительностью, как и все планы такого рода. Носильщики не пришли в дом семьи Суга в указанный час. Старый Суга не знал, в чём причина — то ли носильщики решили не рисковать, то ли по здравому размышлению побоялись осквернить себя прикосновением к умершему, а может, просто перепились, потратив задаток в харчевне, и заснули под столом.

Так или иначе, но нести труп стало некому.

Время шло. Близился рассвет. Лодка ждать не станет, понимал старик. Ещё он понимал, что не справится с тяжёлой ношей в одиночку. В семье, кроме него, больше не было взрослых мужчин, — только женщины и двое мальчиков в возрасте шести и двенадцати лет. И тогда безутешный отец сделал то, что делали в подобных случаях его предки.

«Долгов много — не печалься, — говорили они, оказавшись в трудной ситуации, — блох много — не чешись».

В давние времена, если доставить на родину тело человека, умершего на заработках, было некому, кто-нибудь, кто знал три вопроса и семь ответов, делал амулет — печать, исписанную секретными иероглифами — и приклеивал его на лоб покойнику. Призванная волшебством, душа возвращалась в остывшее тело, и остатки жизнетворной Ци вновь начинали циркулировать в отведённых для них каналах.

Кён-си — так называли поднятых на кантонском диалекте.

Живой мертвец вставал, и ему приказывали самостоятельно отправиться в родные края для захоронения. К сожалению, суставы мёртвого тела закостеневают. Двигаться кён-си мог лишь прыжками на двух ногах, вытянув вперёд руки для равновесия. Да и облик его менялся — невесть откуда