Луна в тумане - Генри Лайон Олди
Раздался сухой треск.
В первый миг я решил, что руки сломались. А что я должен был решить? Я даже ясно увидел, как они повисают, будто ветки, повреждённые бурным ветром, и не сразу понял, что это — игра воображения.
— Проклятье! — в растерянности произнёс Широно.
Обломок меча валялся перед ним в грязи.
Сказать или сделать что-то ещё ему не дали. Пальцы попрыгунчика клещами вцепились в одежду моего помощника — и ноги Широно оторвались от земли. Попрыгунчик поднял его невысоко, ладони на две, и спиной о забор ударил не слишком сильно, но Широно почти сразу обмяк и повис, будто тряпичная кукла.
Оказать сопротивление он не пытался.
— Дураки, — со злобой выдохнул безликий. — Все дураки! А могли же по-хорошему…
Я уже сомневался, что он такой из себя ложный. Впрочем, на сомнения или размышления у меня не осталось времени.
Оставив безликого на попечение Исибы, я кинулся вперёд и хлестнул плетью, дав хвосту обвиться вокруг плотно сдвинутых ног попрыгунчика. Рывок! Кто другой упал бы, но сейчас мне показалось, что я пытаюсь сдвинуть врытый в землю столб, один из несущих столбов дома. Плечо от усилия едва не вылетело из сустава, и связки в локте чуть не лопнули, отозвавшись резкой болью.
Результат моих трудов вышел жалким — попрыгунчик качнулся и самую малость сдвинулся назад.
Широно он не выпустил.
Я стал хлестать урода в халате крест-накрест, наотмашь, вдоль и поперёк, по спине, ногам и голове. Втайне я удивлялся даже не тому, что попрыгунчик реагирует на ливень ударов не более, чем путник на дождь, заставший его в дороге, а тому, что дурацкий халат остаётся целёхоньким — плеть не повредила его ни в едином месте. Впрочем, побои всё же возымели некоторое действие: сделав прыжок на месте, попрыгунчик развернулся ко мне и бросил Широно.
Вот только бросил он его в меня.
Я упал, сбитый с ног. Широно навалился на меня всей тяжестью, но почти сразу откатился в сторону. Это простое действие стоило ему колоссальных усилий — он хрипел и сипел, кашлял и задыхался, словно немощный старец, вынужденный подняться по крутой лестнице.
Когда я вскочил, попрыгунчик схватил меня.
— Убей! — кричал безликий.
Болтаясь в мёртвой хватке попрыгунчика, я чувствовал, как силы покидают меня. Вытекают сперва мощной, затем вялой струёй, и наконец — редкими каплями. Так течёт моча у подвыпившего гуляки, забредшего в тупик Излияний ради облегчения. Думать о том, что последним, что я увижу перед смертью, станет лицо, в котором не было ни кровинки, кожа, отдававшая в слабую зелень, что наводило мысли о плесени на перегнивших соевых бобах; печать на лбу, исписанная загадочными иероглифами; длинная, черней смолы, коса, растущая от затылка — я бы вовсе не увидел её, я и знать не знал о таких причёсках, но коса жила своей особой жизнью, подрагивая, как хвост у раздражённой кошки, переметнувшись через плечо, как лошадь в прыжке через препятствие, выгнувшись перед грудью змеёй, готовой атаковать, и вот уже пушистый кончик чуть ли не лезет ко мне в приоткрытый рот, — нет, видеть это, осознавать, думать об этом было невыносимо, лучше умереть, забыть, не вспоминать…
Понимая, что ещё миг, и я уже ничего не смогу сделать, я выхватил — вытащил, выволок, едва в состоянии совершить сей подвиг! — из-за пояса малую плеть. Не имея возможности развернуть её, как следует, и замахнуться для удара, я просто ткнул рукоятью вперёд, ясно понимая, что не нанёс бы этим вреда и пятилетнему ребёнку.
Рукоять вонзилась в попрыгунчика, будто стальной нож.
На ладонь, не меньше.
Попрыгунчик завопил. О, как он вопил! Пятиголосый хор был невыносим для слуха. Глухота набилась мне в уши ватными затычками, и всё равно я продолжал слышать жуткий вопль — не ушами, а всем телом. Запах мертвечины, ранее слабый, почти не заметный, внезапно усилился. От него мутилось сознание, а желудок грозил вывернуться наизнанку.
Выдернув рукоять плети, я ударил ещё раз, и снова ощутил, как плоть поддаётся под напором, пропуская оружие внутрь тела. Новый крик вторил новому ранению, сотрясая и попрыгунчика, и меня.
Лишь теперь я испугался, что убью его. Идея спуститься в ад, как и положено убийце, внезапно показалась мне привлекательной, особенно в сравнении с реальностью проклятого тупика. Но мысль о том, что моё тело займёт прыгун с печатью на лбу, была невыносимой.
Меня отпустили. Я упал, больно ударившись копчиком.
Попрыгунчик прижимался спиной к забору, делая странные движения вытянутыми руками. Много позже я сообразил, что он пытался прижать ладони к животу — и не мог. Из ран, пятная вспоротый в двух местах халат, вяло сочилась густая и вонючая слизь, ничем не похожая на человеческую кровь.
— Не надо, — сказал попрыгунчик.
Голос его был обычным голосом пожилого, смертельно испуганного человека, дребезжащим от испытанного потрясения. Думаю, он бы упал, если бы не забор и негнущиеся колени.
— Прошу вас, не надо. Я хочу освободиться, но не таким образом. К тому же, это опасно не только для меня, но и для вас. Вы знали, да? Знали, что надо делать? Подготовились заранее?
Он хрипло рассмеялся:
— Такой молодой! Откуда вы узнали?
Попрыгунчик во все глаза смотрел на плеть в моих руках. Я тоже опустил взгляд на плеть. Нет, не на плеть. Тот предмет, что я выхватил из-за пояса, думая, будто взялся за оружие, был кисточкой для туши, спрятанной в деревянный футляр.
Подарком гейши.
— Суга? — внезапно воскликнул Исиба-старший.
Вопль его клокотал от ярости.
С превеликим трудом я обернулся. Оказалось, Исиба уже сорвал с безликого и шляпу, и тряпки, скрывающие лицо. Сейчас он с изумлением глазел на это лицо, самое простецкое и ничем не примечательное.
— Суга Такуми, надо же! Всё-таки ты?
— Чтоб ты сдох, Исиба, — печально отозвался тот. — Вечно лезешь, куда не просят…
4
Мы ищем место
Мне стыдно вспоминать о том, что было дальше.
Мы сидели, привалившись спинами к забору, что огораживал заброшенный дом, и глухой стене тупика, — лишь