Преддверие II - Елена Федина
Самое страшное состояло в том, что я забыла про свои ягоды! После первого допроса меня побрили налысо и переодели в холщовую рубаху. А ягоды остались в переднике. Когда я это поняла, меня охватил ужас. Я не боялась смерти, но такие муки, как сожжение заживо, я испытывать была совсем не готова!
Я металась по своей темнице. Мне не хотелось адской боли. И вдобавок мне вдруг страстно захотелось жить. Жить! Любить и ненавидеть, видеть солнце и облака, зелёный лес и синие реки. Кто посмеет отобрать у меня всё это?! Я не маленький пучеглазый и лысый заморыш в холщовой рубахе! Это всё неправда, это чей-то кошмарный бред! Я Юлиана Тиманская, я прекрасна, я любима, я жива, и так будет всегда! Хватит! Хватит, долой этот кошмарный сон! Пора просыпаться!
Я даже вспотела. Меня просто трясло от страсти, которая во мне кипела, – от страсти быть самой собой. Я слишком долго подчинялась жестокой судьбе, и вот на пороге эшафота во мне разгорелся бунт; душа моя выла от возмущения и тоски. Я каталась по соломе, скрипя зубами, сжимая кулаки до стона, ничего уже не видя и не слыша. Я – Юлиана Тиманская! Я не хочу умирать, я не хочу быть никем другим, только собой! Я прекрасна! Я, я, я…
Напряжение моё было так велико, что на какой-то миг я даже потеряла сознание. Потом лежала на спине, не в силах пошевелиться и открыть глаза, измученная вконец, опустошённая и безучастная ко всему. Плохо было ужасно. Видел бы меня сейчас Зарих! Всё. Это была моя последняя истерика. На эшафот я взойду спокойно.
До рассвета было ещё далеко. Жутко было лежать в полной темноте, коченея от холода, чувствуя, что всё тело до единой клеточки болит и ноет. Всю меня, наверное от предсмертного ужаса, заполняла тошнота, какая-то глубинная, страшная тошнота.
На лицо с потолка упала капля талой воды, я хотела смахнуть её, но рука не слушалась меня. Она была как деревянная. Я попыталась согнуть пальцы – они не сгибались. Ноги тоже не слушались, не шевелился язык… не стучало сердце!
Если б у меня было дыхание, оно бы, наверное, остановилось, но и дыхания у меня не было! Я не дышала!
Я в панике не нашла ничего другого, как повторять про себя молитвы, пока не опомнилась и не взяла себя в руки. Молитвы тут не помогли бы. Я была мертва. Я лежала в королевском склепе на каменной плите, покрытой ковром, под головой была подушка… И самое ужасное мне ещё предстояло.
Тело моё уже третий день как было мертво; холодное, окаменевшее, пропитанное смертельным ядом, жуткое, чудовищное тело, оно было страшней темницы, страшней огня, страшней смерти – мучительный, неподвижный, тошнотворный саркофаг! Душа моя металась в нём, отчаянно призывая его к жизни! Я не успела понять, как это случилось, мне было не до размышлений, я просто боролась за себя, я хотела жить, я безумно хотела жить!
Страсть моя, сила моя, любовь моя и ненависть, жалость моя и жажда справедливости – всё это как волнами накатывало на несчастный окоченевший труп, заставляя и моля: «Живи, живи!» Страха уже не было, только борьба!
С первым дыханием пришёл запах смерти. Вокруг меня лежали полуразложившиеся трупы и скелеты. Мне всё время хотелось вскочить и закричать, как от ожога раскалённым утюгом, но я лежала неподвижно, поочерёдно овладевая каждым своим пальцем. Этой пытке не было конца. Потом удалось наконец сесть, опираясь на дрожащие, слабые руки, потом я медленно наступала на неповоротливые, бесчувственные тумбы ног, делала первый шаг, держась за плиту…
Всех нас в детстве запугивали ожившими мертвецами, теперь я сама превратилась в такое чудовище.
* * *
Я шла медленно, широко расставив руки, как слепая. Город спал. О предательский месяц март! Такой тёплый, влажный, тающий днём и такой беспощадно холодный ночью! Все лужи под ногами заледенели, в ноздри врывался морозный воздух, и ни одна звезда не пробивалась сквозь чёрные тучи. На мне были парчовые бальные туфельки и бархатное платье, расшитое золотом. Мой похоронный наряд был роскошен, но для прогулок по ночному зимнему городу предназначен не был!
Я добиралась к своему дому часа два, не меньше. Из последних сил я преодолела три ступеньки на крыльце и дёрнула за шнур колокольчика. «В тепло, в тепло! Упасть и не шевелиться!» – только об этом я тогда и думала.
Лесли открыл сам. Он поднёс к моему лицу подсвечник и отшатнулся.
– Лесли, это я…
Он смотрел на меня и медленно пятился.
– Это я, Жано.
Я и представить не могла, насколько была ужасна. Опухшая и отёкшая, белая как мел, с синими трупными пятнами на шее, с перекошенным му́кой лицом и совершенно седая! Лесли наткнулся спиной на шкаф и остановился. Такого он не видел даже в Стеклянном городе.
– Лесли… – пробормотала я из последних сил и вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть, сознание уже уплывало от меня, ноги подгибались.
Он на какое-то мгновение зажмурился, чтобы побороть свой ужас и отвращение, потом поставил подсвечник у зеркала, подошёл и решительно взял меня на руки.
– Сейчас… сейчас, потерпи немного.
Слуг он не будил. Сам согрел воду, сам отмывал меня в горячей ванне и отпаивал какими-то отварами. Я почти не понимала, что со мной происходит, я знала только одно: я буду жить!
Лесли меня отогрел, и тогда мне стало ещё хуже, ведь тело моё было отравлено. У меня начался жар, меня долго, безудержно рвало, я захлёбывалась от тошноты и боли. И снова этому не было конца! Только к утру я забылась тяжёлым сном, но и во сне меня трясло.
В забытье я провалялась целые сутки. Потом были бледный утренний свет, головная боль, голод и щемящее чувство чего-то необычного. Да, началась уже другая жизнь. Совсем другая! Я снова Юлиана, я могу вернуться к своим близким и утешить их, что я не умерла, я могу вернуться в родной дом и во дворец, я могу быть самой собой… О боже мой, как много я теперь могу!
– Как ты себя чувствуешь?
Лесли стоял в дверях моей спальни, бледный и какой-то строгий.
– Не знаю, – сказала я и попробовала сесть.
– Не тошнит?
– Нет.
– Нигде не болит?
– Нет.
Он присел ко мне на кровать, заботливо поправил подушки за