Наследница шрамов - Кристал Зейтц
Я вылезаю из машины вслед за ним.
– Какие бумаги?
Папа, не оглядываясь, идет в полицейский участок.
– Официальное объявление о смерти моей матери.
О смерти.
Это слово, жестокое и неожиданное, врезается в мои мысли. Когда говорят о пропаже без вести, то по крайней мере остается хоть какой-то шанс. Глаза наполняются слезами, словно там запруда, которую вот-вот прорвет. У нас даже тела нет, не то что ответов.
Я догоняю отца внутри участка.
– Не надо.
Над головой мигают и гудят лампы. Краска на обшитых досками стенах шелушится, как струпья.
За деревянным письменным столом сидит офицер полиции Линд и разговаривает по телефону. Позади него на стене висят фотографии последних праматерей Ундена. Тех, кто застал при жизни фотоаппараты. Шесть разных рамок, но снимки пугающе похожи. Перед деревянным хофом стоит улыбающаяся женщина с короной из заплетенных в косу волос.
Я дохожу до последней фотографии, и живот делает кульбит. Амма. Раньше я верила, что когда-нибудь рядом с ее портретом будет висеть мой. Я с детства мечтала возглавить Унден, как и обещала Амма. В старших классах я выбрала курс предпринимательства. И до сих пор мечтала об этом титуле, но не теперь.
Не хочу верить, что Амма умерла.
Папа громко кашляет.
– Извини, Ульф, они уже приехали. – Линд явно рад нас видеть. Наверное, Старый Ульф опять жалуется. – Поговорим позже. – Он бросает трубку и встает из-за стола, протягивая отцу руку. – Рик, рад наконец тебя видеть. И тебя, Астрид. Вы придете завтра на службу?
Папа стоит неподвижно, словно статуя.
– Я приехал, чтобы подписать документы, Адриан. Любезности прибереги для других.
Я смотрю на них, неловко переминаясь с ноги на ногу. Напряжение ощущается даже физически. И я как раз между ними. Амма однажды обмолвилась, что раньше они были закадычными друзьями, но оба влюбились в мою маму. После ее смерти часто сидели вместе в баре, а сейчас явно друг друга не выносят.
Линд убирает протянутую руку. Улыбка на его лице гаснет.
– Ладно, Рик. Делай как знаешь. – Последние следы вежливости исчезают, когда он перебирает на столе кучу бумаг. – Подпиши вот это.
Что там между ними происходит, меня не интересует. Важно найти Амму.
– А что, вы закончили поиски? – спрашиваю я.
Линд не поднимает головы.
– Мы долго искали. Помогали все, но в Ундене следов не обнаружили.
– Люди здесь не исчезают, – говорю я, вспоминая мелькнувшую Амму в лесу.
– Подозреваю, что она ушла в лес, – говорит он, словно читая отчет. Голос ровный. Излагающий факты. – Такова традиция. Когда силы истощались, старики ради общего блага приносили себя в жертву. Я тут поспрашивал… оказывается, Ингрид болела. Хельга сказала, что в любом случае жить ей оставалось недолго.
Мне словно влепили пощечину, едва не сбив с ног.
– Что?
Не сразу понимаю, что он говорит.
То, о чем умолчал отец.
– Вы считаете, что она ушла… умирать?
Эти слова даются мне с трудом.
В ответ лишь молчание.
Амма не упоминала, что больна. Я так сильно мотаю головой, что коса раскачивается. Они ошибаются. Амма… не бросила бы меня. Доказательство тому – письмо в кармане. Я прикусываю щеку.
– Тогда почему вы ее не нашли?
– Потому что она этого не хотела. – Губы полицейского кривятся. – Она пошла за хоф. Я не могу рисковать людьми, только и всего. В Тиведене очень опасно.
– Очень опасно? А как же Амма?
Погодите. О чем это он? Не о густых чащах или коварной местности, даже не о морозах, да? Он говорит о дурацком поверье, что нельзя ходить за хоф. Если пойдешь, тебя сожрут. Выпьют всю кровь. Переломают кости, словно ветки.
В детстве я боялась этих суеверий.
– Скрытого народа не существует, – говорю я.
Я ищу поддержки у папы. Он ненавидел материнские сказки, называя их чепухой, а если был не в настроении, то бросал: «чушь собачья».
А сейчас молчит.
Ему, наверное, все равно, раз он спешит скорее покончить с этим, как говорится, умыть руки. Дело закрыто. Пора двигаться дальше.
– А если есть доказательство, что она жива? – не подумав, спрашиваю я.
Линд подается вперед, и под ним скрипит стул.
– Ты что-нибудь знаешь?
Я колеблюсь, перебирая пальцами письмо Аммы. Почта из Ундена идет целую вечность, поэтому получила я его только неделю назад. Бумага помялась – столько раз я его перечитала, почти выучив наизусть:
«Наступил твой день рождения, и я не могу не вспомнить тот день, когда ты родилась. Ты была само совершенство: волосы светлые, как манная каша, глаза цвета лесных орехов, смех, как чириканье птички. Не помню, чтобы я любила что-нибудь сильнее. Я так долго просила Фрейю дать мне дочь. Наконец она благословила меня тобой. А теперь тебе самой исполнилось восемнадцать. Как летит время! Ты должна вернуться в Унден до дня зимнего солнцестояния, чтобы мы вместе отпраздновали твой день рождения. Я приготовила для тебя особенный подарок, который можно отдать только лично. В этом году у нас есть что праздновать! Ты стала взрослой, и нас не разлучит даже твой отец.
Прощания нам не нужны.
Амма».
Я сжимаю письмо, Линд выжидающе смотрит.
Взгляд отца такой пристальный, что я чувствую себя как на раскаленных углях. Это письмо доказывает, что оба ошибаются. Она писала его в здравом уме. Она не просто ушла и бросила меня. Она ждала, что я приеду. Но это еще и сокрушительное доказательство того, что я тайно с ней общалась, прямо у папы под носом. Годы переписки разоблачат за секунду. Насколько я знаю отца, этого письма будет достаточно, чтобы развернуться и уехать в Стокгольм, позабыв о службе.
– Нет. – Вздохнув, я вынимаю руку из кармана. – Пока нет.
Линд неуверенно смотрит на нас.
– Что ж, тогда вот. – Он передвигает бумаги по столу, словно выносит смертный приговор. – Это документы. Подпиши здесь, Рик.
Как только папа подпишет, Амму никто больше не будет искать.
Я хватаю отца за руку:
– Не нужно, папа. Не делай этого.
Папа подписывается полным именем, Эрик Скарсгард.
– Готово.
Смотрю на темные несмываемые чернила, и у меня болят глаза.
Хочется орать на отца, умолять сделать хоть что-нибудь, но я так плотно стискиваю зубы, что они вот-вот раскрошатся. Его не переубедить. Если он что-то решит, то никогда не отступит. Как и я.
Я выбегаю из участка.
Раз никто не хочет искать Амму, придется это сделать мне.
На улице, с плаката, приклеенного к телеграфному столбу, на меня смотрит Амма. Доброе лицо покрыто морщинками, она улыбается, длинная седая коса лежит на плече, словно веревка. Именно это лицо я увидела в лесу, но фотография потускнела, как и память.
Крупными заглавными буквами написано: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Я с трудом сглатываю комок в горле и читаю дальше: «Ингрид Скарсгард. Возраст: 68. Рост: 165 см. Вес: 58 кг. В последний раз видели 11 ноября у нее
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 90 стр.