Наследница шрамов - Кристал Зейтц
Я не знаю, во что Амма была одета, когда исчезла, и кто видел ее последним. Может, она умирала, а мне это даже в голову не приходило. Жаль, что я так мало знаю. Только то, что рассказал папа.
Снимаю с телеграфного столба плакат – он рвется посредине – и сквозь слезы смотрю на порванное улыбающееся лицо Аммы.
Что бы ни сказал папа, я не сдамся.
Глава вторая
Вот дом, в котором я родилась. Дом, где умерла мама.
Сейчас не видно ни дымка из трубы, ни света в окнах.
Дом ждет нас, черный, будто пятно на снегу. Высокая, крутая крыша и прогнившие стены намного старше, чем мне казалось в детстве. Старше многих построек в Ундене. Наш дом почти такой же древний, как хоф. В отличие от других строений, окрашенных в темно-красный цвет, его деревянные доски голые, открытые всем стихиям. Так решила Амма. По ее словам, так более естественно: дом как деревья в Тиведене. В гармонии с природой. Он стоит на самом краю Ундена, неподалеку от леса, от которого нас отделяет несколько шагов и хоф.
Я выхожу из машины. В морозном декабрьском воздухе дыхание превращается в пар.
– Не забудь лекарство, – предупреждает папа, захлопывая дверцу.
– Помню, помню.
Я закидываю рюкзак на плечо и достаю из багажника сумку-холодильник. Внутри лед, а вместе с ним лекарство для еженедельных уколов. Благодаря сильнодействующему биопрепарату у меня улучшение. Пока. Но в любой момент я могу подхватить опасную заразу. Препарат подавляет болезнь Крона, не дает организму атаковать самого себя, но затрудняет борьбу с инфекциями. Стоит мне заболеть, лекарства придется отменить, пока не поправлюсь.
Тут я вспоминаю маму. Если… поправлюсь.
– Тебе помочь? – спрашивает папа, перекидывая через плечо спортивную сумку.
Я качаю головой и несу сумку-холодильник в дом.
– Я сама.
Папа придерживает для меня дверь.
Войдя в дом, я сталкиваюсь с пустотой. Пустой диван. Здесь мы сидели, когда Амма расчесывала мне волосы, сравнивая их с солнечным светом, мягким и прекрасным. Раньше в доме пахло сосной и грибом чагой, Амма кипятила воду для перерыва на кофе – фика[8]. Теперь меня встречает только запах пыли. Кресло, где она сидела, качая меня на ноге и напевая «Рида ранка», пустое.
Меня накрывает воспоминаниями.
В гостиной с потолка, словно протянутые руки, свисают пучки сухих трав. Прелый аромат окутывает, перенося в детство. Амма считала себя провидицей. Она рисовала магические руны на подошвах моих кроссовок, чтобы я не потерялась. Мы рвали ярко-красные мухоморы и сеяли в саду семена белены. Я долгое время считала ее колдуньей, теперь понимаю, что она собирала лечебные травы.
На кухне пахнет гнилью. Я вдруг представляю, как Амма лежит, распростертая, на полу по другую сторону стола, и помочь ей некому. Дом обыскивали – успокаиваю я себя. Это мне рассказал папа. Потом замечаю на столе почерневшее яблоко, пушистое от плесени.
Скрипят половицы, в кухню заходит папа.
– Сейчас этим займусь.
– Спасибо.
Открываю холодильник, вижу молоко и яйца, банки с брусничным джемом и черничным вареньем. Каждое лето мы с Аммой вместе собирали ягоды. Рвали так много, что руки пачкались соком. Я, хохоча, показывала ладони. Смотри, кровь! И каждый раз Амма качала головой и смеялась.
Быстро выгружаю лекарство в холодильник и захлопываю дверцу. Бабушкино отсутствие чувствуется везде. Оно пропитывает каждый сантиметр дома. Ее последнее письмо, все эти продукты, яблоко, лежащее на столе… Линд ошибается. Даже если Амма ушла, она собиралась вернуться.
Так почему же не вернулась?
– Я придумаю что-нибудь на ужин. – Папа бросает гнилое яблоко в мусорное ведро. – Служба состоится завтра днем. Постарайся отдохнуть.
Стоп… служба. Вот возможность поговорить с Линдом наедине. Весь Унден придет выразить соболезнования, поэтому у папы не возникнет подозрений, если мы перекинемся парой слов. Если он вообще заметит.
– Ладно, – отвечаю я прежде, чем удалиться в мою прежнюю спальню.
Дверь скрипит, но комната все такая же, какой я ее оставила. Те же зеленые стены, которые в моем воображении были Тиведеном. На кровати то же связанное Аммой шерстяное одеяло.
Не хватает лишь плюшевого мишки Бьорна. Он со мной всю жизнь, во всех передрягах с тех самых пор, когда папа подарил его мне на третий день рождения. Бьорн был среди немногих вещей, которые я взяла с собой в Стокгольм, куда мы поспешно уехали.
Почему поспешно – я не знаю до сих пор.
Оглядывая старую спальню, я сжимаю лямки рюкзака. Он, кажется, потяжелел и давит на плечи. Каждую ночь в Стокгольме мне ужасно хотелось вернуться сюда. И вот я здесь.
Но нет Аммы.
Рюкзак падает на пол, а вслед за ним и мое сердце.
Из горла вырывается рыдание. Я зажимаю рот рукой, чтобы не услышал папа. Слезы льются сквозь пальцы, грудная клетка, кажется, сейчас расколется напополам. С того страшного телефонного звонка я не позволяла себе плакать. А теперь не могу остановиться. Горе сжимает легкие, и я задыхаюсь. Не знаю, долго ли это длится и слышит ли меня отец. Если и слышит, то не вмешивается.
Поужинав, я возвращаюсь к себе в комнату, готовая к поискам. Надеюсь, подарок, о котором говорила Амма, здесь. Где-то здесь. По полу разбросаны старые игрушки. Конечно, деревянные. Никогда не забуду, как я удивилась, когда в гостях у Зури увидела пластиковую Барби. Почти спотыкаюсь о фигурку Фрейи с обгоревшими ногами – много лет назад я держала ее над очагом. Амма кричала на меня, потому что я могла обжечься, а мне хотелось проверить, выдержит ли игрушка огонь, как богиня.
И вдруг кое-что замечаю: на тумбочке у кровати меня ждет книга. Вытираю тонкий слой пыли с обложки и читаю название: «Скрытый народ». Вот почему никто не хочет искать за хофом. Из-за суеверий. Преданий.
На ней меньше пыли, чем я ожидала. Эту книгу мы с Аммой читали перед моим отъездом. Вероятно, тогда ее и листали в последний раз. Когда я переворачиваю обложку, некоторые страницы слипаются. На чистом развороте вижу знакомый почерк Аммы:
«Запомни, Аста. Если ты их не видишь, это не значит, что их нет. С любовью, Амма».
Я улыбаюсь. В раннем детстве я не выговаривала свое имя. Вместо «Астрид» у меня получалось «Аста».
Амма считала, что это чудесное уменьшительно-ласкательное имя. Я перелистываю страничку, и на меня горящими голубыми глазами смотрит драугр, из его пасти торчат страшные клыки, пальцы у него с когтями, острыми, как нож.
«Драугр, множественное число драугры, – сообщает заголовок. – Нежить из древнескандинавской мифологии, иногда их еще называют аптрганга, буквально “оживший мертвец”. Драугр отказывается умирать, восстанавливая жизненные силы в мертвом теле. Избавиться от него окончательно можно, только если поразить ясеневым колом в самое сердце или обезглавить закаленным стальным мечом или сжечь».
Я вздрагиваю.
Амма предостерегала меня от драугров, особенно от