Всадник дракона - Таран Матару

Юноша зажег свечу, дрожащими руками извлекая кремень и огниво, которое взял из секретного хода Леонида. Маленькое пламя было единственным источником света.

В темноте этого слабого освещения хватало лишь на то, чтобы не спотыкаться и шатаясь пробираться между огромными стволами.

Прячась в густой тени, Джай шел дальше. Шел, пока его покрытые волдырями ступни не онемели.

Он шел не для того, чтобы куда-то добраться. В том оцепенении, в котором он пребывал, он мог бы с таким же успехом ходить по кругу.

Джай шел, чтобы согреться. Чтобы выиграть время, пока утреннее солнце не озарит лес. Чтобы удержаться на ногах, когда его дрожащее дыхание становилось прерывистым, а мир начинал крениться в сторону. Темнота, казалось, звала, заманивала его все дальше и дальше…

Когда Джай упал, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, насколько онемевшим было его тело и насколько вялым стал разум. Свеча затрещала и вспыхнула, охватив пламенем сухой лист.

Огонь. Как же он раньше не догадался! Джай сгреб еще несколько листьев, радуясь, что руки не совсем окоченели благодаря теплу яйца. У него едва получалось собирать веточки дрожащими пальцами.

Листья тлели и потрескивали, и Джай осторожно их подбрасывал. Он и раньше разводил огонь в большом очаге в покоях Леонида, но тогда у него был заранее приготовленный трут и сухие поленья.

А эти веточки были влажными. Он добавил еще листьев, но зарождающийся было огонь уже затухал. Сидя на холодной мокрой земле, Джай чувствовал, как тепло покидает его. У него не будет времени на новую попытку разжечь костер, если эта попытка не удастся.

Пришлось пожертвовать всем трутом из коробки, которая прилагалась к свече. Он ярко вспыхнул, и Джай на мгновение увидел огромные ветви деревьев над головой.

Только тогда загорелись первые веточки. Тепло было божьим даром. Джай подбросил еще веток и сухостоя, который собрал поблизости.

Когда все, что удалось найти, было сложено в костер, юноша снял свою вонючую, пропитанную кровью одежду и повесил ее сушиться на низкую ветку.

Он дрожал, голый как новорожденный, свернувшись калачиком на влажной лесной подстилке так близко к костру, что опалились волоски на запястьях. Яйцо лежало рядом, и Джай крепко прижал его к груди.

Оно было кожаным и шершавым, тяжелым, как камень. Странно, но его поверхность была все такой же теплой, как в момент, когда Джай впервые взял его в руки. Теплее, чем должна была быть.

Но огонь… огонь угасал.

И Джай тоже.

Вскоре Джай остался в полной темноте, свернувшись калачиком рядом с кучей дымившихся дров. Не было трута, чтобы разжечь еще один костер. Только огниво и сталь, которые могли бы высечь искры на влажные листья, если бы у Джая хватило сил их собрать.

Но он едва чувствовал свое тело, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Короткая передышка от холода длилась всего несколько минут, и теперь зимняя ночь поглотит его навсегда.

Он чувствовал стыд. Стыд за то, что потерпел столь сокрушительный крах, несмотря на удачу, дарованную ему богами. Забраться так далеко только для того, чтобы умереть, дрожа в темноте. Сгнить, забытый всеми, в одиночестве во мраке леса…

Он жалел, что не задержался подольше в той комнате. Жалел, что не попытался отомстить за свою семью и свой народ. Отомстить за человечество, если уж на то пошло. Надвигающаяся война охватит весь континент…

Джай не мог вернуться – и не мог идти дальше. Он мог лишь крепко прижимать к себе яйцо. Чувствовать тепло под его оболочкой. Чувствовать… движение?

Оно было едва заметно. Слабое колебание внутри, будто крошечный кулачок постучал его по груди. В яйце было живое существо. Его он тоже подвел… Выживет ли яйцо в объятиях его мокрого, замерзшего трупа? Юноша представил, как однажды маленький зверек появится на свет. Без матери, которая бы о нем позаботилась. Без еды, кроме сгнивших останков Джая…

Ему стало жаль нерожденное создание. Оно ничем не заслужило такой горькой судьбы…

Чувствуя последние слабые удары своего сердца, Джай прижал яйцо к себе еще крепче, будто это тепло могло подстегнуть его сердцебиение и продлить ему жизнь еще на несколько минут.

И где-то внутри яйца он почувствовал другое сердцебиение. Почти услышал его. Быстрое и сильное. Джай жаждал, чтобы его собственное сердце на него откликнулось.

Вместо этого оно еще больше замедлилось. Тьма сгустилась.

Джай ощутил, как исчезает его тело. Плоть, кожа, кости и сухожилия – все тает. Так же таяло все вокруг, пока не остались только два пульсирующих огня.

Одним из них было его собственное сердце. Слабое, мерцавшее, как костер, горевший несколько минут назад. Другой огонь вспыхнул так быстро и ярко, что мог бы ослепить Джая, если бы тот не спал.

Джай хотел направить свой свет поближе, страстно желая быть рядом с тем, другим. Он не хотел умереть здесь в одиночестве…

Юноша увидел, как благодаря силе воли его свет начал движение. Джай вложил в это все свои силы, даже когда почувствовал, что тело забилось в конвульсиях, – его состояние не имело значения. Ничто другое не имело значения; он хотел одного: прикоснуться к этому великолепному, чистому свету.

Но его движения были медленными, как разворот корабля без штурвала в мелководной гавани. Настолько медленными, что казались незаметными.

Свет Джая угасал. И тогда, когда он почти померк, другой свет устремился к нему.

Два луча встретились.

По телу Джая пробежала дрожь. Его пронзила боль, какой он никогда не испытывал. Агония в чистом виде. Как будто душа вырывалась, отвечая на зов другой. Он чувствовал эту другую душу – жидкий огонь, прожигавший дыру в его груди.

Но Джай радовался боли. Она означала, что он все еще жив.

Он потянулся к этому огню. Открылся ему навстречу. Чувствовал, как тот скапливался внутри, прожигая путь во тьме. Затем объединился с ним, образуя частицу плотного, концентрированного света.

Ядро.

Оно было в его сердце. Питало его. Согревало.

Замерзшая кровь снова медленно потекла по венам. Джай вернулся к жизни. Его дрожащее тело начало выкарабкиваться из пределов смерти.

Юноша открыл глаза.

Теперь мир стал светлее – и с каждой секундой становился все ярче. Джай с кристальной ясностью увидел, как темный полог над головой внезапно пронзили лунные лучи – серебристые отблески, до которых, казалось, можно было