Преддверие I - Елена Федина
В тусклом свете ночника я сидел на разобранной кровати и даже не пытался притвориться спящим. Голова болела, в ней, как в кипящем котле, шумела кровь, и сам я закипал, как смола, медленно и грозно. И почувствовал чьё-то присутствие. Всем телом, всем своим воспалённым мозгом, обострённым встревоженным чутьём и растоптанным самолюбием. Я обернулся в дальний угол со шкафом.
Там стояла женщина в покрывале. У неё действительно были худые руки, которые она скрещивала на бёдрах, словно защищаясь, и по-прежнему жуткие, проваленные вглубь лица глаза. На меня снова повеяло могильным холодом, но ужаса почему-то уже не было.
– Зачем явилась? – спросил я с ненавистью. – Неужели ты думаешь, что я и вправду стал твоим жрецом? И не надейся. Я ненавижу тебя ещё больше!
– Дерзок, – сказала она равнодушно, – и зол, и глуп. Мне не нужны жрецы. И что мне твоя кровь, когда я знаю твои мысли.
– Тогда катись отсюда. Пока я жив, мне не о чем с тобой разговаривать. Или ты пришла за мной?
– Нет. Ты мне нужен живым.
– Вот это да!
– Ты должен помочь мне.
– Что?! Что-что-что?!
Я хлопнул руками по коленкам и расхохотался. Она прервала меня раньше, чем мой хохот перешёл в истерику:
– Выслушай меня. Если не хочешь, чтобы повторились Араклея и Тиноль.
Я смолк и уставился на неё, морщась от головной боли. Смерть вышла из угла и как самая обычная женщина подошла и села напротив в кресло.
– Давай поговорим, Кристиан Дерта.
Жуткая красота её была нереальной. Я смотрел на неё в упор и вдруг понял, в чём дело. Внешность её всё время неуловимо изменялась, как тень от облака, фигура то становилась чёткой, то расплывалась до полупрозрачности, лицо расширялось и сужалось, серые глаза сверкали и потухали.
– Не смотри на меня так, – заявила она, – это не мой истинный облик, и твоя ненависть мешает мне сконцентрироваться.
– Пришла бы в своём облике, – усмехнулся я, – думаешь, испугался бы?
– Не понимаешь. Как может гора поговорить с муравьём? Как может море беседовать с песчинкой? Как может сам человек объяснить что-то своей собственной клетке? Я не здесь – это моя мысль перед тобой. Можешь не швырять в меня сапогом или подсвечником, это глупо.
– Я тебя слушаю, – сказал я невесело.
– Есть судьба. С определённой долей свободы. Эта свобода предусмотрена в мире, и он быстро перестраивается после каждого допустимого поступка. Люди все вместе творят свою общую судьбу. Они связаны невидимыми нитями, и человек может никогда не догадаться, что его жизнь зависит от того, что сказал своей жене какой-нибудь булочник из другого города. Есть судьба, и поэтому происходят вещи неотвратимые, только на первый взгляд беспричинные. Но я не об этом. Я говорю о предусмотренной свободе. А когда она заходит за грань допустимого, мир просто не успевает перестроиться. Начинаются сбои. Начинаются чудовищные вещи.
– Араклея и Тиноль?
– Да. Араклея и Тиноль. И ещё хуже.
– А чем определяется уровень допустимой свободы? Человек не может сделать больше того, что он может.
– Конечно! Он может убить, предать, воздвигнуть колоссальные постройки, сделать открытие, развязать войну. Это предусмотрено. Когда-нибудь люди выйдут на другой уровень могущества, тогда они смогут осуществлять любые свои желания и менять мир по своему усмотрению, но для такой свободы они должны очень сильно измениться. А сейчас об этом нет и речи.
– Ты хочешь сказать, что кто-то из людей обладает сверхчеловеческой свободой?
– Конечно. Король Лесовии Эрих Четвёртый.
– Твой жрец и поклонник!
– Он не жрец. Он обладает вещью, которая не предусмотрена в этом мире. Это опасно. Я устала. Я скоро захлебнусь от его жертвоприношений.
– Так убей его! Или ты не Смерть?!
– Он бессмертен. У него защита от меня.
– Ах вот оно что…
– Ты должен мне помочь, Кристиан Дерта.
Никогда бы не подумал, что стану союзником Смерти!
– Что я должен сделать?
– Уничтожить эту вещь.
– Как?
– Только ты можешь получить её, и только ты знаешь, как уничтожить её. Я не могу. Ты можешь. Помоги мне.
– Ничего себе просьба… А ты не боишься, что я оставлю её себе? И сам стану всемогущим? – спросил я с усмешкой.
– Не боюсь, – спокойно ответила она, – ты не нарушишь гармонии в мире. Ты её чувствуешь. Ты вообще не человек.
И не то чтобы я удивился, просто ужаснулся, насколько всё не случайно и не так просто, как мне казалось.
– Кто же я?
– Не моё дело открывать тебе это, – равнодушно заявила Смерть, – насколько мне известно, ты давно уже сам должен был это понять. Ты опоздал, Кристиан Дерта, и не выполнил своей задачи… Так помоги хотя бы мне.
– Я опоздал?.. Чёрт побери, что всё это значит!
Смерть сверкнула холодными серыми глазами и растаяла у меня перед носом. Я тупо смотрел в пустое тёмное кресло и сжимал стучащие виски. Мысли путались. Я не человек. Значит, я не сын Гринцинии Гальма. Значит, Ведбеда солгала ей. Старая Ведбеда, которая следила за мной всю жизнь, которая долго приставала ко мне в харчевне: чего я добился в жизни? Потом заявила, что за меня теперь будут думать другие, пошла и наболтала графине, что я и есть её сын! Зачем и почему?! И что она ещё обо мне знала? Жаль, что умерла, наверное, как и все в Тиноле! След потерян. Я опоздал. Я проспал свою судьбу!
Удивительно, что при всём своём возбуждении я всё-таки умудрился заснуть. Похоже было, что я просто потерял сознание и рухнул на кровать.
А утром, вынырнув из сна, как из глубокой ямы, обнаружил стоящего у шкафа Сетвина, уныло вынимающего мою одежду. Сквозь шторы пробивалось в спальню яркое весеннее солнце, поскрипывали повозки во дворе, стучали копыта, возились на карнизе голуби… За окном была Жизнь.
Мир стал реальным и обычным. В нём как будто не было места моим жутким видениям со Смертью, сидящей в кресле. Приснится же такое!
Услышав мою возню, Сетвин вздрогнул и удивлённо обернулся:
– Что?! Ты жив?!
– И трезв как сволочь, – сказал я, откидывая одеяло, – а ты что, уже уносишь моё барахло?
– Ты правда жив? – Он бросил кучу одежды в кресло и подошёл, чтобы пощупать меня.
– Почему бы и нет? – усмехнулся я и по его потрясённому взгляду понял, что он прекрасно знает, где я был ночью и что там делал.
– Ну ты даёшь… –