Преддверие I - Елена Федина
Я оделся. Сполоснул лицо и плюнул в таз.
– Ты всё знал?
Он опомнился, взял себя в руки и снова стал прежним Сетвином, бесстрастным, терпеливым и непостижимым в своей кротости, смешанной с гордыней.
– Конечно, – заявил он, нагло глядя мне в лицо.
– Почему не предупредил меня?
– Зачем?
– Затем, что я имел право знать, – буркнул я и отвернулся.
– Не имел, – жёстко отозвался он, – это моё. Это мой отец, моя боль и мой позор. А ты… ты вообще мог туда не попасть. Он относился к тебе не так, как к другим. Это было странно. Он закрывал глаза на твои промахи, он отпустил тебя в Тиноль… Я решил, что ты значишь для него больше, чем другие, и возможно, он сам не захочет, чтобы ты узнал о его болезни.
– Болезни? Так, по-твоему, он болен?!
– Конечно, болен. Что же ещё?
– Он маньяк и убийца.
Сетвин нервно заходил по комнате.
– Вот! – заявил он. – Вот поэтому я и не хочу, чтобы кто-то что-то знал! Он несчастный больной человек, а его сочтут маньяком!
– Сетвин, опомнись, – пробормотал я.
– Это ты опомнись. Или плохо изучал историю? Отец – король! Ты вспомни, скольких погубил Эрих Второй своими казнями и войнами, скольких развратил Эрих Третий, пока его самого не убили, сколько загнулось в Тайной Канцелярии под пытками по приказу того же Мезиа? По сравнению с ними отец просто ангел, хоть болезнь его и ужасна.
– И ты помогаешь ему?!
– Кто-то же должен ему помогать. Пойми, я не могу его переделать и не могу позволить, чтоб об этом узнали все! Да, я замучился покрывать его, я скоро сойду с ума или сопьюсь, но я буду это делать!
На его лице, всегда таком бесцветном и безразличном, застыла боль. Он мучительно стеснялся своего отца, прекрасно понимая всю тяжесть своего соучастия.
– Тащи бутылку, – сказал я, – что-то голова трещит после твоего ангела.
– У меня с собой, – отозвался он и вынул пузырёк из кармана.
Мы уселись за туалетным столиком и уставились друг на друга с полным пониманием двух собутыльников, вляпавшихся в одно и то же дерьмо.
– Значит, ты меня уже похоронил? – усмехнулся я, осушив бокал.
Сетвин не ответил, только уставился на меня прозрачными глазами, в которых были сочувствие и брезгливость.
– Ну и как тебе это удалось, наследник?
– Не смотри на меня как на жертву, – сказал я, – она была живая.
– Кто?
– Эта девушка. Монашка из Трумского монастыря.
Он усмехнулся и понимающе кивнул:
– Ну что ж, если тебе так легче, пусть будет так.
– Что ты хочешь сказать?
– Ничего. Только то, что в шоке ещё и не то покажется.
– Говорю тебе, она была живая! – разозлился я, я не считал себя сумасшедшим.
– Не больше, чем бревно, – уверенно заявил Сетвин, – я сам её закопал, после того как вы ушли. Там же, недалеко от склепа… Ты пей, Кристи, пей. Лучше быть пьяным, чем помешанным.
– Ты что наделал? – пробормотал я с ужасом. – Ты закопал живую девушку?!
– Говорю тебе, она была мертва, – сказал он, – за кого ты меня принимаешь?
– А ты меня?..
«Прошло часов шесть, – лихорадочно прикидывал я, – уже поздно, ей уже не поможешь…»
– Она была в сиреневом платье?
– Да. С жёлтыми оборками. Волосы каштановые. Доминика Ларос из Трумского монастыря.
Мне хотелось выть. Сетвин начал возвращать мои вещи назад в шкаф, жук-могильщик, всю жизнь прикрывающий чужие преступления и уже отвыкший от жалости и нормального человеческого ужаса.
– Я рад, что ты жив, – заявил он, – хоть ты и двинулся малость. Ничего, это пройдёт. Со мной тоже такое было.
* * *
Советник Мезиа поливал фиалки на окне. Он был огромный, и такая же огромная была у него тень, падавшая на половину ковра. Я не сомневался, что ему уже донесли обо всём. На то он был и Старший Советник. Он приветствовал меня с ненавистью, но и с почтением. Теперь я стал наследником, а не кандидатом в мертвецы.
– Я, кажется, понял, в чём вы подозреваете меня и за что ненавидите, – сказал я спокойно. – Очевидно, у вас была дочь, слишком красивая, чтобы попадаться на глаза королю…
Он вздрогнул и стал надвигаться на меня с лицом, ничего не выражающим и потому зловещим.
– Так вот, – продолжил я, – хочу вам заявить, что я не маньяк и быть им не собираюсь.
– Зачем? – так же невыразительно спросил Мезиа, нависая надо мной как грозовая туча.
– Затем, что нам давно пора объединить наши усилия, – ответил я, – мне нужна ваша поддержка, Советник. Этого гнусного паука надо уничтожить. И чем скорее, тем лучше.
Повисла долгая пауза. Советник не менялся в лице, но левый глаз его непроизвольно дёргался.
– Мне это не под силу, – поразмыслив, сказал он, и было непонятно, верит он мне или нет, – это под силу только вам, наследник, и то если король будет с вами достаточно откровенен.
– Будет, – сказал я, – теперь будет.
– Ну что ж, – кивнул он, – дерзайте. Я вас понял.
Я сам себя плохо понимал. Меня как будто разделили надвое. Один Кристиан Дерта строил планы, анализировал, действовал, а второй всё время думал о заживо похороненной девушке, которая спасла ему жизнь. Из всего, что случилось, этот факт потряс моё воображение больше всего. Видимо, я всё-таки тихо сходил с ума.
Король встретил меня на лестнице, улыбнулся мне, а потом с очень серьёзным видом сказал, чтобы сегодня вечером я никуда не отлучался.
– Конечно, ваше величество, – кивнул я деловито, – я буду у себя. Я всё помню.
Мы посмотрели друг на друга как заговорщики и разошлись. Эта маленькая комедия меня утомила. Я зашёл к себе за полушубком и отправился к Эске.
Ухаживала за Эской пожилая полная крестьянка Линоза. Она медленно двигалась, нараспев говорила, вообще жила не торопясь, но была добра и каким-то образом всё успевала.
– Вышивает, – шепнула она мне, как только я прошёл в прихожую, – взяла иголку с нитками, сердешная, и вышивает. Скоро доктор придёт укол делать, а мне её отрывать жалко, так она забылась!
Я прошёл в гостиную. Эска сидела у камина в кресле с высокой спинкой, ноги её были укрыты пледом, худенькие плечи в пуховом платке, седые волосы собраны в тугой пучок, беспощадно открывая всё её истощённое восковое лицо и беззащитную шею. Она держала в слабых руках белую салфетку, натянутую на пяльцы, и иголку.
Я сел у неё в ногах, видя снизу только изнанку её работы: узлы чёрные и красные и оборванные нитки.
– Как ты себя чувствуешь?
– Не мешай, – Эска