Зона Златовласки. Любовь не по уставу - Асоль Ари

Самым опасным во всем этом было то, что мне начинало это нравиться. Мне нравилось, что он не может оставаться ко мне равнодушным. Что где-то глубоко под его арктическим холодом есть уязвимая точка, в которую я случайно попала.

Но моя настоящая проверка боем, доказавшая, что я здесь не просто так, случилась на восьмой день во время общего брифинга по системе Сигма-Лар.

Система была дрянной. Третья планета представляла собой сплошной океан с островными архипелагами, затянутыми густыми, ядовито-зелеными водорослями. Инженеры настаивали на развертывании тяжелой буровой платформы на крупнейшем атолле, утверждая, что водная масса стабильна.

— Это ошибка, — сказала я, стоя у тактического стола. Мой голос звучал твердо, но ладони привычно потели.

— Вторичная токсичность водной биомассы в этой зоне зашкаливает. Водоросли выделяют едкий аэрозоль. Если вы поставите там тяжелую технику, вибрация спровоцирует массовый выброс спор. Платформа просто сгниет за неделю, а фильтры скафандров забьются за два часа.

Начальник инженерного блока, тучный мужчина с багровой кожей, пренебрежительно отмахнулся:

— Аналитик, наши фильтры рассчитаны на работу в кислотных бурях. Ваши «споры» для них — легкий бриз. Данные зондов показывают, что грунт выдержит. Нам нужна эта точка для забора минералов.

— Грунт выдержит, а люди — нет, — упрямо возразила я. — Я вижу биологическую реактивность среды...

— Это теоретические выкладки, Ветрова, — перебил он, тяжело опираясь на стол. — У вас нет полевых подтверждений такой скорости разложения. А у нас есть график добычи.

Я посмотрела на графики. Посмотрела на уверенного инженера, чей авторитет на корабле был незыблем. Мой внутренний синдром самозванки услужливо прошептал: «А вдруг ты действительно преувеличиваешь? Вдруг фильтры справятся? Ты же просто теоретик...»

Я опустила взгляд.

— Возможно, при усилении мощности фильтров на сорок процентов... Мы сможем минимизировать риски, — сдалась я, отступая на шаг. Инженер победно хмыкнул.

Данверс кивнул, делая пометку в планшете. А я, подняв глаза, наткнулась на взгляд Каэра Тар-Эна. Он стоял на другом конце стола, скрестив руки на груди. В его светлых глазах не было ни одобрения, ни поддержки. Только холодное, тяжелое разочарование. Оно ударило меня больнее любой пощечины.

Брифинг завершился. Офицеры начали расходиться. Я собирала свои файлы, чувствуя себя так, словно только что собственными руками выбросила свой красный диплом в мусоросжигатель.

Я вышла в коридор, надеясь быстро скрыться в своей каюте, но за спиной раздался знакомый тихий шаг.

— Ветрова.

Я остановилась и медленно повернулась. Каэр нагнал меня у переборки.

— Сэр.

Он остановился слишком близко.

— Ваши выводы по Сигме-Лар были точны.

Я удивленно моргнула.

— Благодарю, сэр.

— Но вы недостаточно уверенно их отстаивали.

Вот это было уже неожиданно. Я нахмурилась.

— Простите?

— На совещании вы были правы насчет вторичной токсичности биомассы, — его голос был ровным, но в нем вибрировала скрытая сталь. — И всё же позволили инженерному блоку продавить более мягкую оценку рисков просто потому, что у них громче голос и больше авторитета.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Защитная реакция сработала мгновенно.

— Я не хотела спорить с блоком обеспечения до подтверждения прямыми полевыми данными, сэр. Их аргументы звучали логично...

— Иногда ваша главная задача, Ветрова, именно спорить, — жестко перебил он, делая еще один шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в холодную переборку. — Особенно когда от этого зависит, вернётся ли моя штурмовая группа живой, или сгниет в своих хваленых скафандрах.

Я смотрела в его глаза и вдруг с пронзительной ясностью поняла: он сейчас не унижал меня. Он не придирался из вредности. Он учил. По-своему, жестко, бескомпромиссно, но он пытался выковать из меня специалиста, способного выжить в его жестоком мире.

— Поняла, сэр, — сказала я, и на этот раз в моем голосе не было ни капли дерзости или иронии. Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, задерживаясь на губах, на глазах, словно считывая мои мысли.

— Не думайте, что ваша академическая компетентность — это всё, что у вас есть, — произнес он чуть тише, и этот полушепот прошил меня насквозь. — Не отступайте, когда уверены в правоте. Запомните это, Аметист.

Он снова назвал меня по имени. Коротко, неофициально. И ушел, оставив меня стоять в пустом коридоре с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем.

Я смотрела ему вслед, как человек, которому только что сделали самый важный профессиональный комплимент в жизни, завернув его в суровую выволочку, чтобы, не дай звезды, не избаловать. И в эту секунду я поняла: уважение Тар-Эна я заслужила. А вот мое собственное сердце теперь находилось в смертельной опасности.

Есть особый вид глубокого, почти интимного профессионального счастья, о котором не пишут в глянцевых рекламных буклетах Академии и не снимают вдохновляющие голограммы для новобранцев. Это тот самый момент, когда ты сидишь над изматывающим, запутанным массивом данных, у тебя уже сводит шею, глаза слезятся от спектральных слоев, ты мысленно проклинаешь геохимию, как своего личного врага, и вдруг понимаешь: нет, тебе не показалось.

Ты действительно увидела то, что все остальные пропустили.

Именно ради таких секунд я, вероятно, и испортила себе нормальную, спокойную жизнь наукой. К сожалению, на «Гелиосе-9» даже чистый научный восторг редко приходил без побочных эффектов. Обычно он сопровождался хроническим недосыпом, нервным подёргиванием левого века и присутствием адмирала, который смотрел на твои выводы так, будто одновременно хотел похвалить тебя и немедленно усложнить тебе существование исключительно из садистских воспитательных соображений.

Но именно здесь, в окружении этих людей, я начала по-настоящему зарабатывать своё место. Не красным дипломом, не красивой биографией юной отличницы и не дерзкими ответами. Работой. Тем скучным, изматывающим, честным трудом, после которого на тебя перестают смотреть, как на временное кадровое недоразумение, и начинают учитывать, как реальный фактор выживания.

Моя первая настоящая проверка без «страховочной сетки» пришла на двенадцатый день.

В систему Хадар-Эн мы вошли на рассветном цикле. Если, конечно, можно называть рассветом момент, когда ты вливаешь в себя вторую чашку обжигающего кофе и смотришь, как на обзорном экране непроницаемая звёздная тьма сменяется другой тьмой с огромной планетой по центру.

Планета была красивой. Подозрительно, оскорбительно красивой.

Зелёно-синяя сфера, затянутая плотной облачностью, три крупных материка и влажный блеск океанов, который с орбиты всегда действует на экипаж расслабляюще. Сначала все думают: «Какая прелесть». А потом кто-нибудь вроде меня портит настроение, напоминая, что под этой прелестью может скрываться всё что угодно: от кислотных дождей до активной биоты, мечтающей расщепить исследователей на базовые микроэлементы.

— Орбитальные