Рассказы - Тим Каррэн

— Идеально.

Да, — хотел сказать ему Панг, — но лимонад, чай со льдом… это декорация. Это подчеркивает пир, о котором ты мечтал. Но это не пир, это приманка для крыс.

Конечно, он ничего этого не сказал, потому что то, что должно было произойти, было неизбежно. Сколько раз Слэйд повторял это? Что нельзя вмешиваться в неизбежность? Два плюс два должно получиться четыре, и в конце концов, независимо от вашего слабого вмешательства, это все равно произойдет.

Риглер с отвращением посмотрел на него. Он был крупным, решительным человеком и не потерпел бы никакого вмешательства. Как животное, он оторвал кусок куриной грудки и сунул себе в рот. Кожа была хрустящей, мясо сочным и нежным.

— Замечательно, — сказал он. Он сглотнул и улыбнулся. Никаких осложнений не было. Он воспользовался сервировочной ложкой и зачерпнул щедрую порцию картофеля с маслом. — Изумительно. Прямо как у мамы.

Все еще смакуя их во рту, он обмакнул толстый ломоть хлеба в маслянистый сок и отправил его в рот, жуя и наслаждаясь удивительным вкусом и текстурой на языке.

Вот тогда это и случилось.

Какой бы яд ни содержался в еде, это была троица — курица, картофель и хлеб должны были смешаться вместе, чтобы активировать его. На его лице появилось выражение ужаса, и он выплюнул ту еду, которую не успел проглотить. Он повалился на стол и стал безумствовать, задыхаясь и захлебываясь, сбивая тарелки и стаканы в сильных конвульсиях. Он упал на колени, согнулся и ударился об пол.

Но на этом все не закончилось.

У него началась серия клонических судорог: ноги крутились, словно на велосипеде, руки и тело бились об пол. Пока Панг наблюдал, его тело раздувалось, как будто в него накачали гелий. Оно расширялось, как баллон, молния его комбинезона распахивалась, пуговицы лопались. Его лицо стало синюшно-фиолетово-зеленым, выпученные глаза стали цвета спелых помидоров. По мере того, как он бился в конвульсиях, из его рта с бульканьем и клокотанием вырывалось огромное количество слизистой желтой пены. Его тело разрывалось, и все больше и больше вытекало из него, как икра в бурлящих лужах. Он приподнял голову на дюйм или два, и большой пузырь крови расширился у его рта, а затем лопнул.

Он упал в свои анатомические отходы, вздрогнул и затих.

Вот так. Так он умер.

Панг к тому времени совсем потерял рассудок. Он бы закричал, если бы его голос не был зажат глубоко в горле. Он побежал в другой конец комнаты, и волшебная, но, конечно, не такая уж и волшебная дверь открылась, и он прошел сквозь нее.

Потому что, именно так работала машина.

* * *

— Вы не видите закономерностей, капитан, формирующихся вокруг нас. Ты не понимаешь, что свобода воли, которой ты так дорожишь, не является частью большой программы, — сказал Слэйд. — Ты считаешь, что определяешь свою судьбу сознательными решениями, но это не так. Ты следуешь заданному аттрактору, который ведет тебя к этой окончательной неизбежности. Уравнение приведет к фиксированной сумме, потому что, хотя оно и кажется хаотичным, это не хаос, а совершенно логичная математика, чистая и непорочная.

Нури отказывалась смотреть на него. Она не хотела слышать о повестке дня.

Ее тошнило от его теоретических выкрутасов. Он отказывался учитывать выбор. Это была неизвестная и невычислимая переменная.

Перед ними была яма тьмы. Они стояли на двухметровом выступе, уходящем в нее. В сорока футах через яму был еще один выступ. За ним было то, что они искали: дверь, ведущая обратно в пустынные пустоши планеты. Нури чувствовала запах сухости и жара. Им нужно было только добраться до другого уступа, и средство передвижения было предоставлено — металлический шест, не больше лопаты, соединял два уступа. Оставалось только перебраться.

— Я могу перебраться через него за пару минут, — сказала она.

— Нет, ты не можешь этого сделать. Как я могу заставить тебя образумиться? — спросил ее Слэйд. Это было так элементарно, так очевидно для него. — Машина выдает схему, и мы следуем ей, как капля воды следует за трещиной. Нас тянут в заранее намеченном направлении к центральному аттрактору, делая очевидные, рассчитанные выборы.

— Хватит, ладно?! Достаточно! Мы не в лекционном зале и не в лаборатории теоретической физики.

Она продолжала светить своим светом вниз. Безумие. Казалось, будто свет включается сам по себе. Физика была искажена в этой чертовой коробке.

— Мы здесь в ситуации выживания. Мы должны действовать соответственно.

— Именно это я и пытаюсь до тебя донести. Основные человеческие инстинкты выживания уже учтены в этом. Вот почему нам предлагают то, чего мы хотим больше всего — выход. Если ты выбираешь этот путь, то у тебя не больше свободы воли, чем у реки, влекущейся по руслу оврага к своему аттрактору — озеру.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она его, все больше злясь. — Остаться здесь и голодать? Умереть, чтобы расстроить машину?

— Да… нет… возможно. Если мы отрицаем базальный аттрактор, мы становимся радикальными переменными. Машина может принять, что мы разумные существа, а не инстинктивные животные. Это нарушит кривую и выведет уравнение из строя. Следовательно, она обойдется без нас. Другими словами, покажет нам дверь.

Нури медленно вдохнула и выдохнула.

— Я пересекаю этот шест, Слэйд. Прими это.

Он прислонился спиной к стене.

— И ты пойдешь на смерть.

— Я иду.

Это было бессмысленно, и он знал это. Она никогда не прислушается к голосу разума. Если она не могла понять, как смехотворно очевиден и случаен этот простой путь к свободе, значит, она потеряла разум. Коробка была мышеловкой, а она действовала бездумно, как мышь. Для нее не было никакой надежды.

Она взобралась на шест.

— Когда я доберусь до другой стороны, ты сможешь перебраться, — сказала она ему.

— Но ты не дойдешь до другой стороны.

— Заткнись.

Она прошла примерно половину пути и остановилась. Она крепко ухватилась за шест.

— Он сдвинулся, — сказала она. — Шест сдвинулся.

Слэйд ничего не сказал. Он устал от разговоров, устал от попыток внушить здравый смысл кому-то бессмысленному по своей сути. Ее поведение было предсказано машиной и учтено в уравнении. Она не могла избежать своей судьбы; она была предопределена нелинейной динамикой, только она была слишком глупа, чтобы понять это.

— Слишком поздно, — сказал он. — Мне жаль.

Шест задрожал, затем втянулся и упал. Нури с криком упала в черноту под собой. Раздался всплеск, и ее крики стихли, уходя эхом в пустоту. Ему не нужно было