Допуск - Гизум Герко
Ключ вернулся через час. Тот же человек положил его на кожух рядом со мной, протёртым, чище, чем я его давал, и ушёл так же, без слова. На рукоятке мелом стояла метка. Косой крест, маленький, аккуратный, на том месте, где рукоятку держит ладонь. Я видел такие на платформах и на тележках верфи, на всём, что ездило по её территории и не было её: верфь без имени метила чужое, чтобы при выходе знали, что вынести можно, а что было здесь и остаётся. Моему ключу поставили метку, значит, он побывал у них в руках и признан чужим. Выносить разрешается.
Я не стёр крест. Единственная надпись, которую эта верфь поставила при мне, и поставила на моей вещи, и мне показалось правильным её сохранить. Не на память. На учёт. Вещь, которая побывала там, куда мне нельзя, и вернулась, и на ней стоит знак, что вернулась. Ключ я с тех пор так и ношу, с крестом, мел держится лучше, чем ему положено, и по нему, если кто-то знающий посмотрит, прочтёт, где я был. Я не был. Был ключ. На этом борту это уже разница.
Верфь работала на нас не одна. С пирса было видно два соседних стапеля, и на обоих стояли борта, которые я машинально прочитал по своей методике четырёх признаков, насколько хватало оптики. Читались они как «Ласка». Не серия, не класс, а анамнез: приличные снаружи транспорты малой и средней руки, у которых силуэт чуть-чуть не сходился с паспортным, тут наплыв, там лишнее ребро. Школа доделок, которую я весной опознал на чужом каботажнике и про которую Мири сказала «серийность», имела, выходит, не только почерк. Она имела адрес. Я смотрел на стапеля минуты полторы, потом заставил себя отвернуться, физически, поворотом корпуса, как отворачивают антенну от источника помех. Есть знания, у которых на входе не написано, что выход платный.
Ходка с «представителем» была особым жанром. Гадюшник исчез. Не в смысле люди, люди были на местах, вахты стояли, судки грелись. Исчез гадюшник как явление: подначки, торговля, песни Костыля, ворчание через переборки. Экипаж разошёлся по каютам и закрылся, как закрываются отсеки по тревоге, каждый со своей стороны. Общих ужинов не стало. Стол, который я чинил и за который мы сели, стоял пустой, три кружки на сушилке не собирались вместе ни разу. Один раз за ходку за ним сидел гость, с папкой, которую ему принесли, как приносили всё, и я, проходя с кружкой, увидел на верхнем листе тиснёный логотип в углу. Логотип я узнал, потому что видел такое же тиснение полгода назад, на стопке анкет у стойки, где не зазывали, и недавно читал о нём в письме, на одном бланке, и узнавать до конца не стал: корпорации печатают логотипы для всех одинаково, решил я, и на том остановился, как останавливаются перед чужим отсеком. Я поймал себя на том, что скучаю по шуму, по которому не собирался скучать никогда, и отметил: этот борт умел сделать так, что даже его гадюшник вспоминался как утраченный уют.
Хуже всех держался Костыль. То есть держался он изо всех сил, в том и дело, а сил не хватало, и по нему, единственному на борту, можно было читать обстановку, как по манометру. Стрелка гуляла. Костыль стал тихий, потом слишком весёлый, потом опять тихий, у него завелась новая привычка проверять карманы, и шутки его, всегда пристрелянные, начали ложиться с недолётом. На борту, где все умеют держать лицо, человек, не умеющий держать лицо, это самый честный прибор. Прибор показывал: давление в системе растёт. Шкалы у прибора не было, но я и без шкалы видел, что таким Костыль не был ни на мёртвом борте, ни при сером заказчике, нигде. Значит, то, что грузили в наши лишние объёмы, стояло в его личной классификации выше мёртвых бортов. Мне очень не хотелось знать эту классификацию. Мне очень нужно было её знать.
Один раз давление в приборе стравилось наружу, и я видел, как это делается у Костыля. На вторые сутки ходки он уронил судок. Пустой, на камбузе, из рук, без всякой причины: стоял и уронил. Грохот по притихшему борту прошёл, как выстрел по библиотеке, и Костыль, вместо того чтобы отшутиться, а отшучивался он всегда, из любого положения, из-под завала бы отшутился, молча поднял судок, посмотрел на него и сказал куда-то в переборку:
— Раньше на этом борту роняли громче.
— Могу уронить ещё раз. Для статистики.
Костыль посмотрел на меня, и на секунду в нём проступил прежний, с двумя настроениями.
— Роняй. Только не при нём. При нём и ронять дорого.
Я запомнил первую фразу, потому что в ней было содержание, которого Костыль в неё, может, и не закладывал. Раньше. Значит, было «раньше», в котором грохот на камбузе был штатным звуком, и Костыль в том «раньше» жил, и нынешнюю тишину опознавал не как новинку, а как рецидив. Прибор показывал не только давление. Прибор помнил прошлую перегрузку. При ком была прошлая и чем кончилась, он бы не ответил, да я и начал догадываться, что ответ у меня уже есть, лежит с прошлой ходки, написанный краской-карандашом на резервном блоке чужой гидравлики, двойная черта под номером, поздняя манера.
«Представитель» жил среди нас, как жил бы прибор учёта: не мешал, не помогал, присутствовал. В кают-компании не появлялся, ел у себя, носил ему Дага, лично, как носят опломбированную тару. По борту гость ходил дважды в сутки, утром и вечером, одним и тем же маршрутом, мимо машинного не проходил ни разу, и я не знал, как это читать: то ли машинное его не интересовало, то ли про машинное он знал всё из других источников. Один раз мы встретились в коридоре, разошлись штатно, бортами, и он