Допуск - Гизум Герко
Один раз в списке случилось переключение, которого я не командовал. Ветка, до которой я не успевал, ушла с просевшего плеча сама: перекрытие прошло по силовой автоматике, которой борт не имел, а Мири имела. Она действовала в рамках пункта, подписанного голосом полтора месяца назад: если меня нет, решает она. Меня не было в той ветке. Она решила. Решение было правильное, и я узнал о нём из строки счёта, где адрес просто сменил статус, без комментария. Комментария не было и после. Есть работа, которую делают, не оборачиваясь за подтверждением, и я впервые видел, чтобы так работал не человек.
Дага появлялся на границе зрения дважды. Оба раза он делал ровно то, что положено по ведомости грузового поста: снимал показания торцевых панелей, фиксировал время, вносил в планшет. Когда я рявкнул ему подержать хлыст, он не двинулся, пока не договорил в планшет строку. Человек-прейскурант в аварии оказался человеком-прейскурантом. Хлыст подержал Костыль, успевший к тому времени дважды обжечь ладони о клеммы и ни разу об этом не сообщить.
Лоран за эти часы прошёл через корму трижды. Он не мешал. Он вообще не делал ничего из того, что делают плохие капитаны в аварии: не стоял над душой, не требовал сроков, не спрашивал «ну что». Он смотрел на картину целиком, забирал у неё решения, которые были капитанскими, и принимал их сразу: сброс хода до минимального устойчивого, изменение точки маршрута на запасную, запрет любых передач в эфир, вода и питание аварийной партии через Костыля. Каждое решение было точным. Я ловил себя на том, что мне легче работать, когда он рядом, и это было самое страшное из всего, что я узнал за ту вахту. Он умел. Умеющий вёз.
— Восьмой держит цикл, — говорила Мири. — Четырнадцатый держит цикл. Третий: питание подано, цикл не восстановился. Наблюдаю.
Про третий я уже понимал. Про третий, и про шестой, и про два номера из дальней группы, которые получили питание позже всех, потому что дверь держалась хуже замка, но всё-таки держалась. Термостат не чайник. У процесса, который он ведёт, есть коридор, и у коридора есть стены, и когда цикл выходит за стену, подача питания больше не аргумент. Индикация на торце меняет зелёный на серый и больше не меняется. Никакого звука. Ничего. Серый цвет, и всё.
Я переключил все, до которых дотягивались руки, кабель и схема борта. Пятнадцать контейнеров держали цикл. Четыре не открылись бы уже никогда, и слово «открыться» здесь моё, не техническое: техническим языком это называлось «невосстановимое нарушение режима», и в такой формулировке было всё, за что я не люблю язык, придуманный в обход штатных датчиков.
Успеть переключить все. Успел пятнадцать.
Девятнадцать минус четыре. Я механик. Я всю жизнь за то, чтобы арифметика не имела запаха.
Сколько всё это длилось, я узнал позже из журнала: от падения тона до восстановления питания по последнему адресу прошёл час сорок одна минута. Изнутри это время не имело длины. Внутри аварии время устроено иначе: оно состоит не из минут, а из операций, и считается операциями. Сорок метров хлыста. Одиннадцать скруток. Четыре удара в петли. Шестьдесят восемь переключений по списку Мири, от худшего к лучшему. Одно переключение не моё. Список операций я могу восстановить весь, в порядке исполнения, и не могу восстановить ни одной собственной мысли за этот час сорок одну, потому что мыслей не было. Было ухо, были руки и был счёт. Я много лет считал, что это и есть я в лучшем виде. В ту вахту лучший вид впервые не совпал с достаточным.
Запахи в корме стояли слоями и расходились потом ещё двое суток: перегретая изоляция от просевшего плеча, палёный флюс от моих скруток, и поверх всего тонкий, химически чистый, ни на что не похожий запах криогаза из линий дальней группы, где при просадке стравило предохранительные клапаны. Криогаз не пахнет, так пишут в справочниках. В справочниках не пишут, что не пахнет он по-особенному: нос ищет запах, не находит и запоминает само отсутствие, как запоминают паузу в разговоре. Я теперь знаю эту паузу из тысячи.
Потом стало тихо.
Тишина после аварии особенная: борт остывал и щёлкал, металл отдавал набранное, и щелчки я считал. Надо было что-то считать. Керро вывел борт на ровный ход, маршевая пара пела штатно, резервная ветка держала свою треть и ещё немного сверху, скрутки мои держали, я проверял их каждый час, хотя знал, что держат. Руки просили работы, и я им её выдавал, потому что понимал, что будет, когда закончится.
У четырёх контейнеров не было имён. Была нумерация. Я запомнил номера. Больше у меня о них ничего нет.
Лицо, которое я видел на погрузке в протаявшем окошке, повернувшееся на съехавший луч, я не стал искать среди номеров. Не потому, что не мог сопоставить ряд и место: мог, память у меня такая, она хранит и то, о чём не просили. Я не стал.
Ужина в тот вечер не было ни у кого, и не потому, что кусок не лез: кусок у работавших людей лезет, тело своей арифметики не стесняется. Просто никто не пошёл на камбуз. Я разогрел себе банку прямо в машинном, на кожухе преобразователя, старым целинским способом, и съел, не отходя от щита, и это была первая еда на этом борту, вкус которой я не запомнил вообще. Стол на камбузе, который я чинил и за которым мы сидели втроём в другую, спокойную жизнь, стоял пустой. Я знал это, не заходя. Некоторые вещи знаешь через две переборки.
Костылю я замазал ладони гелем из аптечки. Он сидел на бухте кабеля, смотрел на свои руки и молчал, и молчание у него было новое, я такого не слышал: не тихое настроение и не слишком весёлое, а третье. Я не стал подбирать ему название. Керро один раз прошёл через корму, посмотрел на серые торцы столько, сколько смотрят, когда считают, и ушёл, не сказав ничего. Спина у него была прямее