Допуск - Гизум Герко
Чай я не пил. Гордость тут ни при чём, гордость я на этом борту давно сдал в опись. Просто руки были на кожухе, и снимать их ради кружки было бы нарушением моего же регламента, а регламент у меня остался один. Кружка остыла рядом. К утру её не было: Лоран забрал, так же, не спрашивая, пока я ходил проверять скрутки. На кожухе осталось кольцо, мокрое, и я его не вытер, и оно высохло само к полудню. Это была забота. Настоящая, как всё у него, оказанная безупречно, молча, тому, кому он в то утро отказал, и принятая мной так же молча, потому что иначе я бы не смог. На этом борту, насколько я успел понять, это и называлось доверием.
Костыль за весь перегон подошёл ко мне один раз, на исходе первых суток, в машинном, куда пришёл без дела, с каким-то мотком изоленты, который якобы мне возвращал, хотя я ему изоленты не давал. Постоял, посмотрел, как я слушаю кожух, и спросил, не глядя: слышно чего? Я сказал правду: слышно, что работает. Костыль покивал, как кивают прогнозу погоды, и уже от двери, в переборку, не мне, выдал: «Раньше тут один тоже всё слушал». И ушёл раньше, чем я успел ответить. Чем кончилось, я знал. Двойной чертой под номером, поздней манерой, на резервном блоке чужой гидравлики.
Ночью между первыми и вторыми сутками я поймал себя на том, чего не делал: я не умножал. Раньше, весь этот год моей жизни, при слове «оплата» рука сама тянулась к арифметике, четыре сотых с маржи, маржа с такого рейса, я доходил до середины умножения и останавливался, и гордился этой серединой, как чертой. Теперь я прислушался к себе и обнаружил тишину. Умножение не начиналось. Не из благородства: просто цифра, которая должна была получиться, заранее пахла, и обоняние оказалось сильнее арифметики. Забудешь, как считал, обещал Лоран про этот заказ. В известном смысле он не обманул: я действительно забыл, как считал. Разучился. На вырученные от этой забывчивости средства я и содержал свои десять секунд у переборки.
Сутки прошли. Начались вторые, и шли они до ночи так ровно, что ровность сама стала раздражителем: я ловил себя на том, что жду. Не боюсь, а именно жду, как ждут поезда по расписанию, которое сам же и составил. Худший режим для механика. В нём притупляется всё, кроме того единственного, что притупляться не должно. Я боролся с ним по-целински, работой: перепроверил карту циклов, обновил у Мири пороги по вибрационному каналу, дважды прогнал в голове порядок действий на случай просадки, от первого движения руки до последнего. Порядок был короткий и упирался в чужой замок на шинном шкафу, о чём я знал заранее и что прогонял всё равно.
Вечером вторых суток я сделал последний обход по своему листу и на строке «корма» задержался дольше регламента. Переборка была тёплая, ровно, с обычным своим дежурным дыханием, и за ней, в четырёх тоннах чужого монтажа, шли девятнадцать холодных снов, если то, что там шло, называется сном, я не знаю и узнавать не хочу. Я стоял, держал ладонь на металле и проводил ревизию того, что сделано, потому что перед тяжёлой ночью механик обязан знать своё хозяйство. Сделано было: расчёт, точный и публичный. Доклад, до, а не после, по всем правилам обеих моих школ. Предложение с решением, отвергнутое мотивированно. Контур контроля, поставленный и обжитый, с картой циклов и поправками Мири. Десять секунд, отбытые без пропусков. Негусто против графика, я понимал. Но это был весь инвентарь, который мне оставили, и он был исправен, и содержался в порядке, и если от механика в эту ночь что-нибудь будет зависеть, то зависеть оно будет вот от этого короткого списка и от двух рук. Руки я, уходя, вытер насухо. Примета старой школы: к тяжёлой работе приходят с сухими руками.
Спать я не ложился. Прилёг на два часа по арифметике усталости, не раздеваясь, и не спал, а провёл эти два часа в том пограничном состоянии, где голова гоняет по кругу одни и те же контуры. Крутилось, помню, дурацкое: как назывался бы этот рейс в судовом журнале, если бы судовые журналы писали правду. Рейс специального назначения. Перевозка грузомест. Девятнадцать единиц, температурный режим, особые отметки: одна единица повернулась на свет. Особых отметок в настоящих ведомостях не будет, я знал. В настоящих ведомостях всё уже стояло ровно, Дага снял показания в двадцать два ноль-ноль, торцевые панели штатно, подпись. Самая документированная ночь моей жизни не оставит в документах ничего. Всё, что она оставит, она оставит во мне, и я уже догадывался, по весу, с каким ложились туда последние сутки, что места там осталось меньше, чем было.
Манёвр коррекции стоял в маршрутном листе на четыре двадцать по судовому. Я знал это заранее и к четырём был на месте, у кожуха, ладонь на площадке, ухо на площадке, Мири на вибрационном. Керро начал манёвр секунда в секунду, маневровая группа взяла нагрузку, просадка пошла по борту штатная, я слышал её всем корпусом, и шина под моей ладонью потянула пик.
И за мгновение до того, как приборам стало бы что показывать, если бы им было куда показывать, под рукой, в латуни, знакомое: тон шины пошёл вниз. На полтона. Шины не жалуются. Они меняют голос.
Я ещё успел подумать, что ненавижу свой слух.
Глава 16
Отказ
Тон упал на полтона, и я уже бежал.
Это неправда, что человек сначала понимает, а потом действует. Понимал я на бегу, частями, как читают документ, который выхватывают из огня: шина просела, компрессорные циклы совпали, просадка вышла за штатную, автоматика начала сбрасывать второстепенных потребителей по списку, которого никто не проверял на совпадение со словом «второстепенный». Всё это я рассказал сам себе двое суток