Допуск - Гизум Герко
Ошибка пришла по расписанию. Я сам его составил.
В машинном было ровно то, что я ждал, и от этого не легче, а хуже: когда прогноз сбывается, сбывшееся не перестаёт гореть. Маршевая пара выла на манёвре, забирая своё, шина держала маршевую, потому что так собран борт, а всё, что висело на шине рядом, начало проседать волной, от носа к корме. Волна шла к переборке двадцать два. За переборкой стояли девятнадцать серых контейнеров, и у каждого из них кабель питания уходил в небазовую шину через обход, мимо штатных датчиков, чтобы борт снаружи выглядел скучным.
Скучным он больше не выглядел.
Наушник ожил раньше, чем я добежал до щита.
— Просадка на кормовом сегменте. Циклы компрессоров совпали. До срабатывания защиты термостатов от сорока до пятидесяти секунд. Считаю вслух по десять.
Мири засекла биение в четверть герца ещё на перегоне и дежурила по моему контуру без разрешения. Эти секунды форы были её. Полсекунды мои, остальные её. Мы шли ноздря в ноздрю с каскадом, и я не знал, кто впереди.
— Капитан, механик, — сказал я в общий канал, уже открывая щит. — Отказ шины питания груза. Перебрасываю вручную на резерв. Резерв мал. Нужен сброс манёвра.
Ответ пришёл через секунду, ровный, как строка ведомости.
— Керро, гаси манёвр по возможности. Форк, работай. Дага, к грузовому посту. Костыль, к механику, руки.
Ни одного лишнего слова. Ни одной лишней доли секунды. Распоряжения встали в воздух, как хорошо пригнанные детали, и каждый пошёл в свой паз.
Переброс питания вручную выглядит так: ты знаешь борт лучше его чертежей, потому что чертежей нет, а есть твои схемы в рабочей тетради, снятые за полгода руками. Ты знаешь, что резервная ветка возьмёт треть, не больше, что дублирующий преобразователь легально не существует и потому не связан с защитами, что краники второй биографии позволяют запитать кормовой сегмент в обход просевшего плеча, если пожертвовать всем, что не термостаты. Я жертвовал. Освещение кормы, циркуляция воздуха жилой палубы, подогрев воды, половина маневровых кормовой группы. Я резал потребителей, как режут такелаж при пожаре, не глядя, что чьё.
— Тридцать, — сказала Мири.
Костыль возник рядом без звука. Я не слышал, как он пришёл, я услышал, что кабель, который я собирался тащить сам, уже пополз по палубе в нужную сторону. Тяжёлый силовой хлыст, сорок метров, из аварийного комплекта, который я сам укомплектовал во вторую неделю и который Дага тогда провёл по ведомости со скрипом. Костыль тащил его молча, быстро, точно, разложил бухту так, чтобы не пережать на комингсе, и встал у разъёма раньше, чем я подал команду.
— Двадцать.
Резервная ветка взяла нагрузку, просела, выровнялась. Треть. Я говорил: треть. Термостаты кормы получили питание, но не все. Дальняя группа, за вторым шпангоутом «лишнего» объёма, сидела на участке, куда мой обход не доставал: чужой монтаж, чужой замок не судового стандарта, отдельный контур, к которому меня не подпускали всю стоянку у верфи. Допуск, расширенный во все стороны, кроме внутрь.
— Капитан, — сказал я. — Дальняя группа груза без питания. Доступ закрыт. Вскрываю аварийным.
Пауза была короче вдоха.
— Вскрывай.
Топор аварийного доступа висит у каждой герметичной двери, на пломбе, и пломба та проходит по листу допуска, где стоит подпись механика. Моя подпись. Я сорвал пломбу, которую сам же и опечатывал, и подумал коротко, без слов, одним толчком: допуск кончился, начались люди. Чужой замок не судового стандарта держался на двери честно, на совесть, у страшного была квалификация. Дверь держалась хуже замка. Я бил в петли.
Борт качнуло: Керро гасил манёвр. Гасить манёвр коррекции на середине импульса нельзя, это знает любой пилот, поэтому он его не гасил, он его перекладывал, размазывая импульс на плоскость, где просадка по питанию была не смертельна, и компенсируя увод той половиной кормовых маневровых, которую я ему оставил. Я слышал это руками через палубу: борт шёл, как человек с подвёрнутой ногой, которого ведёт под локоть кто-то очень сильный и очень спокойный. Виртуозная работа. На неё некому было смотреть, и она от этого не стала хуже.
Топор аварийного доступа не то, что о нём думают. Это не оружие и не символ. Это инструмент с рукояткой из диэлектрика, с бойком на обухе и с лезвием, заточенным под пластик и лёгкий сплав, и висит он на каждом борту по регистровым правилам, и на большинстве бортов ржавеет всю свою жизнь на кронштейне, ни разу не тронутый. Я снимал его с кронштейна дважды в жизни: один раз в Академии на зачёте и один раз теперь. На зачёте норматив был двенадцать секунд до первого удара. Я уложился тогда в девять. Теперь я не засекал.
Пломба на кронштейне лопнула под пальцами, как ей и положено, с одного движения. Лист допуска, по которому она числилась, я заполнял сам, в третью неделю, своим почерком, и в графе «ответственный за сохранность средств аварийного доступа» стояла моя фамилия. Выходило, что я вскрывал имущество, вверенное мне же, и по всем правилам должен был потом составить об этом акт. Я его потом составил. Это самый короткий акт в моей биографии и единственный, который я писал с ненавистью к бумаге как к явлению.
Дверь поддалась на четвёртом ударе.
За дверью был холод, иней и два ряда серых контейнеров, и часть индикаторов на торцах горела зелёным, а часть уже нет.
Холод в запретном объёме был не морозильный, а точный: столько-то градусов, сколько положено процессу, который здесь термостатировали. Иней лежал на рёбрах контейнеров ровным слоем, как лежит пыль в помещении, куда давно не заходят, только этот слой наращивали, а не забывали. Между рядами оставался проход в ширину плеч. Чужой монтаж был сделан на совесть: кабельные трассы уложены в лотки, лотки закреплены с шагом по норме, маркировка своя, не судовая, цифробуквенная, без единого слова. Я читал эту маркировку на бегу, как читают чужой почерк: смысла не понимаю, систему вижу. Система была. По системе выходило, что дальняя группа запитана последней и от самого слабого плеча, и я успел подумать, что тот, кто проектировал этот монтаж, распределял риск не поровну, а по какой-то своей таблице, и в таблице той у мест был порядок. Кто-то заранее решил, какие четыре окажутся дальними. Эту мысль я тогда отложил, потому что она мешала рукам, а руки были нужны. Она дождалась меня позже, ночью, и с тех пор приходит по расписанию.
Дальше я работал, и работу эту я помню всю, каждый разъём,